— Наняв других магов, разумеется. Вот эти трое помогли мне поймать и удержать пленных. — Ханнер показал на своих помощников.
— Так они тоже маги?
Ханнер кивнул. Магистрат вздохнул.
— Насколько я знаю, правитель еще не прислал указаний, считать ли использование этих новых чар преступлением.
— Тогда они закон не нарушали, — сказал Ханнер. — И вам следует заниматься только настоящими преступлениями: воровством, насилием, вандализмом и незаконными действиями. Ну и отказом подчиниться представителю власти.
— То есть тебе?
— Вот именно.
— Лорд Ханнер, как мне известно, ты пока что не занимаешь никакого официального поста на службе лорда Азрада.
— Верно.
— Тогда я не могу заняться этим делом — только правитель может решить, вправе ли ты был действовать от его имени. — Лицо чиновника неожиданно просветлело. — А это значит, что я, к сожалению, должен передать это дело в руки представителен верховной власти.
— Но это невозможно! — возразил Ханнер. — Правитель не допускает во дворец никого, и я сомневаюсь, что лорд Караннин согласится прийти сюда и вершить суд.
— Честно говоря, милорд, это не мои заботы.
Ханнер взглянул на магистрата в упор.
— Прекрасно! Тогда я снимаю обвинение в неподчинении власти. Разбирайся с остальными преступлениями.
— Я не вижу здесь потерпевшую сторону — владельцев похищенного и испорченного имущества.
Эта капля переполнила чашу.
— Бога и демоны! — взревел Ханнер, поразив всех, в том числе и себя самого. Он шагнул вперед, к самому столу, лишь в последний миг удержавшись от искушения перегнуться через него и схватить магистрата за грудки. — Ты представляешь лорда Азрада! Не прекратишь ли ты увиливать от своей работы, господин? Я привел к тебе троих мужчин и девушку, схваченных на месте преступления, когда они тащили все, что понравится, и крушили все, что мешает, я привел троих свидетелей, не считая себя, и я требую, чтобы ты занялся этим делом!
— Я не могу! — уперся чиновник. — В любой момент правитель может объявить эту новую магию вне закона и повелеть перевешать их всех!
— Пока еще он этого не сделал! — прорычал Ханнер, наклоняясь вперед и едва не тыкаясь носом в нос магистрата. — Я держал схваченных преступников в доме моего дяди, но я не могу держать их там вечно! Понятия не имею, когда Азрад что-нибудь решит, ты этого тоже не знаешь; не может же весь город замереть и дожидаться, пока он что-нибудь надумает! Просто забудь о магии, хорошо? Обращайся с ними, как с обычными ворами и насильниками.
— А если я отпущу их, а правитель...
— Я возьму всю ответственность на себя! Ты просто делай свое дело!
— Ты берешь ответственность на себя? Перед этими свидетелями?
— Да, разрази тебя гром!
— Что ж, хорошо. Обычные воры и громилы, значит... — Он оглядел пленников и ткнул в первого: — Ты! Отрицаешь ли ты хоть слово в том, что поведал лорд Ханнер о твоих делишках прошлой ночью?
Он выбрал Киршу, единственную женщину.
— Нет, милорд, — сказала она.
— Есть ли у тебя смягчающие обстоятельства, которые, по твоему мнению, должны быть учтены при вынесении приговора?
Девушка замялась, глянула на Рудиру и сказала:
— Я считала, что мне все снится, милорд. Магистрат откинулся в кресле.
— Вот как? — протянул он. — Очень интересно!.. Почему же?
— Н-ну... мне и в самом деле снился сон... кошмар... Что я падаю, и горю, и задыхаюсь... а потом я проснулась, и оказалось, что я парю в воздухе... Милорд, я раньше никогда даже не разговаривала с магом, а летала только во сне. Вот я и решила, что все еще сплю.
— И ты не заметила, что мир вокруг совершенно такой, как наяву?
— Но он не был как наяву! Поначалу, во всяком случае. Я могла летать и заставлять летать вещи, и отовсюду слышались крики — все, казалось, сошли с ума, так что я решила, что это сон, а если нет, то конец света, и я могу делать все, что захочу.
— И ты помчалась по улицам, грабя лавки?
Девушка кивнула; вид у нее был совершенно несчастный.
— Это не делает чести ни твоему воспитанию, ни твоему здравому смыслу.
— Я знаю, — прошептала она.
— Пять плетей, и ты должна возместить жертвам причиненный тобой урон.
Девушка поникла, а Ханнер подумал, что приговор вполне справедлив.
Однако говорить он ничего не стал: ему надо было прийти в себя. Прежде он никогда вот так, прилюдно, ни на кого не орал и никогда, с самого детства, настолько не выходил из себя.
Он надеялся, что это не связано с чародейством: мысль, что он в конце концов начнет с воплями бегать по улицам, как случилось прошлой ночью с многими чародеями, приводила его в ужас.