— Неужели тебе никогда не надоедает всякая ерунда про богатых людей?
Я рассмеялась.
Она указала на белый шатер, освещенный нитями прозрачных лампочек, на людей, которые смеялись и пили дорогой алкоголь, пока играла группа.
Я отломила кусочек шоколада и положила его на крекер. — Твой отец только что выиграл Грэмми, и он собирает стадионы по всему миру. Уверена, что вы, ребята, делаете много вещей для богатых людей.
Она взяла зефир с огня и направила кочергу на меня. Я сняла ее с конца и положила на свой крекер. Почти подгоревший снаружи, приятный и липкий внутри. Как раз такие, как я люблю.
Лирик облизала пальцы, затем нанизала еще один зефир на металлическую кочергу. — Разве тебе никогда не хотелось просто сбежать?
Это то, что она сделала?
Пыталась ли она сбежать?
Неужели я не замечала ее несчастья, как и окружающую меня ложь?
Мое зрение затуманилось, и слезы наполнили мои глаза. Я даже не сморгнула их и позволила им упасть.
Я скучала по ней.
Я скучала по ней так сильно, что чувствовала боль до самых костей.
И я отказывалась верить, что она мне солгала. Ложь причиняла больше боли, чем горе.
Я смотрела на спокойную, темную воду, и чувство ужаса кружило вокруг, как стервятник. В этом озере были секреты. Я знала это. Всегда это знала.
Тайны были везде.
***
Мне удалось избегать Каспиана целую неделю только потому, что оставалась в гостевой спальне Линкольна. Почти каждый вечер я заставала его стоящим у двойных дверей и наблюдающим за нашей репетицией, но он никогда не поднимался за мной наверх — только если дверь охранял стодвадцатикилограммовый ротвейлер Линкольна. Каспиан умел многое, но не тупость. Эта собака жаждала крови любого, кто не считался членом семьи. Линкольн убедился в этом.
— Ненавижу этого парня так же, как и все остальные, но рано или поздно тебе придется с ним поговорить, — сказал мне Линкольн однажды вечером, когда мы сидели на его диване, ели Ролос и смотрели Люцифера — в честь которого он так метко назвал свою собаку.
Он был прав. Я не могла вечно прятаться от реальности. Если Каспиан трахал мою лучшую подругу перед ее смертью, я имела право знать.
В конце репетиции во вторник вечером все танцоры ушли, и Линкольн поднялся наверх, оставив меня одну. Каспиан прислонился одним плечом к дверной раме. Его руки были аккуратно засунуты в карманы темно-синих брюк. Его серая рубашка была частично расстегнута, а галстук не завязан и остался висеть. Должно быть, он пришел сюда прямо с работы.
Я села на край сцены, свесив ноги. В воздухе витали звуки финальной партитуры. Глубокие виолончели и чувственные скрипки рассказывали конец трагической истории. Я надеялась, что это не наша.
Каспиан оттолкнулся от рамы и начал идти по проходу, остановившись в нескольких футах передо мной. Боже, он был прекрасен.
Мое сердце подскочило к горлу, а руки так и чесались прикоснуться к нему.
— На этот раз ты не собираешься убегать и прятаться? — спросил он. Под его глазами были темные круги — свидетельство того, что он спал так же ужасно, как и я.
— Удивлена, что ты не пыталась заставить меня остаться.
Он рассмеялся. — Принуждать тебя весело только тогда, когда я знаю, что ты этого хочешь. В противном случае я просто становлюсь придурком.
При мысли обо всем, что он заставлял меня делать, внутри расцвело тепло.
— Разве ты не собираешься спросить, почему я избегаю тебя?
Я была готова покончить с этим, готова вернуться к нам.
— Конечно. — В его голосе звучала скука. — Почему ты избегаешь меня?
— Ты имеешь какое-то отношение к тому, что случилось с Лирик? — Этот вопрос разорвал мое сердце, когда я произнесла его вслух.
Его глаза впились в меня, и его челюсть сжалась. — Господи, он действительно заставил тебя выпить крутую кислоту.
— Ответь на вопрос, Каспиан.
— Нет.
Песня достигла своего крещендо, и у меня свело живот.
— Нет, ты не хочешь отвечать на вопрос, или нет, ты не имеешь к этому никакого отношения? — Пьянящий коктейль из паники и страха бурлил внутри меня, пока я ждала его ответа. Скажи нет.
— Нет. Я не имею к этому никакого отношения. Следующий. — Он подошел ближе к сцене, на которой я сидела.
— Почему она была у тебя дома в ночь перед смертью? Ты давал ей наркотики?
Он провел рукой по лицу. — Сначала я убийца, теперь наркоторговец. Господи, Татум. Ты хоть слышишь себя сейчас?
Музыка остановилась. Звуки, которые всегда были для меня утешением, смолкли, оставив лишь биение сердца в моих ушах.
— Почему она была у тебя дома, Каспиан? — Я ненавидела то, как повышались наши голоса.