Диванчик был удобный – я чувствовал, как моя спина, утомленная бесконечными странствиями в седле (за что она вовсе не была мне благодарна), блаженно расслабляется. В одной руке я держал «правильный» бутерброд (с сыром, солидным куском колбасы и еще полудюжиной ингредиентов), в другой – оскаленный череп из коллекции Лиссы. Я редко смотрюсь в зеркало, когда пребываю в звериной ипостаси (и потому твердо знаю только одно: с волком у меня сходство в высшей степени отдаленное), но, по моим представлениям, эти окаменелые останки крайне напоминали волкодлака. Правда, объем мозга, помещавшегося в сей черепной коробке, был весьма незавидным (во всяком случае, о себе я гораздо лучшего мнения). Может быть, размышлял я, когда-то по земле ходили племена диких волкодлаков, чью вторую ипостась можно было лишь с большой натяжкой назвать «человеческой». И в окружении тех тварей, чьи кости сейчас пылятся в принцессином шкафу, эти мрачные сгорбленные субъекты – волосатые, с низкими лбами и глубоко посаженными глазками – бродили по бескрайним первобытным равнинам, оборачиваясь в минуту опасности или для охоты быстроногими и зубастыми, но – увы! – слабыми на голову хищниками. Лисса в это время нервно расхаживала по комнате, на ходу листая какой-то гримуар. Пролистав его до конца, она захлопнула книгу, бросила ее на пол (я уловил отчетливый запах библиотечной пыли) и достала с полки следующую.
– Значит, говоришь, в Оренополе продавали коня Дидомена?
Мне с большим сожалением пришлось выпустить изо рта бутерброд, дабы ответить на этот вопрос:
– Я говорю, что знакомый барышник на Оренопольской конской ярмарке видел коня, как он выразился, «невиданной красоты», то есть весьма странного и необычного на вид. И конь этот трескал мясо.
– Откуда он взялся на ярмарке, ты не спросил?
– Барышник?
– Да нет же, Сивер! Разумеется, конь.
– Спросил, а как же. Он сказал, что интересовался у продавца, но тот ушел от ответа: нахваливал коня как объезженного, а заодно и натасканного в качестве сторожа. Но самому барышнику конь показался диким, недавно пойманным или пригнанным из вольного табуна.
Лисса некоторое время сосредоточенно листала книгу, не глядя на меня. Я же спокойно доедал бутерброд. Отличную колбасу делает здешний мясник: нежную, безо всяких жилочек, лишнего жира и, не дай боги, костей, но зато с перчиком, оливками и… леший знает еще с какими приправами! Я с умилением посмотрел в зеленый глазок оливки, ответно взиравший на меня из уцелевшего куска колбасы, а затем с оттенком грусти отправил остатки бутерброда в рот.
– Сивер! – Лисса опустила гримуар и бесцеремонно оторвала меня от поэтических размышлений о кулинарии. – Мне надо поехать в Оренополь и попробовать разыскать этого коня.
– Поезжай! – охотно согласился я. Никакой другой реакции я от Лиссы и не ждал. – Премудрая, а тебя твой венценосный родитель отпустит?
– Что значит – поезжай? – возмутилась Лисса и, подумав, почти сразу же смягчилась: – А ты что, компанию мне не составишь? Ну, Сивер, я же без тебя ни коня не найду, ни вообще… Не охрану же мне с собой брать, из этих дворцовых… долболомов?!
– Премудрая, – я устало закрыл глаза, откинувшись на диванный валик, – я тебе все рассказал? Все. Наводку на цель дал? Дал. Но мне ведь тоже кушать что-то надо. Я собирался податься в Эвксинию, а может, и в Кверк. Поискать работы, яблок-персиков пособирать или загрызть кого. Опять же в Эвксинии тепло, там лето еще долго длиться будет…
– Хорошо, – в голосе Лиссы послышалась сталь, она отложила книгу и гордо выпрямилась, в одно мгновение став похожей на истинную особу королевских кровей (взрослеет девочка!). – Я тебя нанимаю!
Я удивленно приподнял бровь.
– Я тебя нанимаю, – повторила Лисса, – назначая оклад в размере двух золотых монет в день, плюс премиальные – двадцать золотых разово, при успешном исходе. Устраивает?
Я расслабленно кивнул, внутренне улыбаясь. В своих испачканных известью кожаных штанах, высоких сапогах и с неизменным «хвостом» волос, Лисса сейчас выглядела величественнее своих разодетых сестер и как две капли воды походила на мать – очаровательную женщину, управлявшую этим маленьким королевством железной рукой.
Сие наваждение длилось еще пару секунд, а потом Лисса все же оттаяла и вернулась в свое обычное состояние духа.
– Сивер, – сказала она почти извиняющимся тоном, – я же знала, что ты согласишься поехать. Но неужели ты мог подумать, что потом я оставлю тебя умирать с голоду?
– Хорошо, уговорились, – такую страшную перспективу я не рассматривал. – Премудрая, мне совершенно незачем выслушивать от твоего отца упреки в моем негативном воздействии на твое воспитание. Поэтому мы с Аконитом будем ждать тебя за карьером завтра утром, на восходе. Так что не опаздывай…
– А теперь, Премудрая, объясни мне, простому серому волкодлаку, что это за кони такие? Подумаешь, мясо жрут! Я вон тоже жру…
Мы с умеренной торопливостью ехали навстречу восходящему солнцу. Дорога, еще влажная от росы, почти не пылила под копытами наших отдохнувших коней. Где-то в промокших насквозь кустах, забывшись, заорал коростель и тут же замолк. Компания трясогузок перепорхнула дорогу перед самым носом Аконита, обозвав нас на своем птичьем языке всеми доступными бранными словами. Листва берез, обычно сероватая в полдень, сейчас играла золотистыми отсветами.
– А я не отказалась бы присоединить к своей коллекции череп твоей звериной ипостаси…