После драки Ральф с Владом больше ни разу не заговорили друг с другом.
На том бы всему и закончиться, но беда все множилась, разрастаясь. В краях, как наш, где все так или иначе знакомы, у обиды длинные корни и долгая память. Тень этой обиды раскинулась над семьей Ральфа: ближе к весне его отец запил и не появлялся на работе больше недели, едва ее не потеряв; у мамы, которая работала швеей, ощутимо поубавилось клиентов. На улице семью Лиепа провожали молчаливыми взглядами. Напряжение сгущало воздух, грозя вот-вот расколоться. И, когда летом Ральф уехал к тетке в Ригу, я помню, что как и все, испытала облегчение.
Женщина в жестком свитере, имя которой я так и не запомнила, щелкает ручкой и выжидательное смотрит на меня. По тому, как дергается уголок ее рта, я понимаю, что она теряет терпение, но я все еще не могу заставить себя говорить. В затылке рождается тупая боль. От усталости я чувствую себя тонкой и хрупкой, выжатой как лимон. С той ночи я сплю урывками: закрыв глаза, вновь и вновь вижу белый, безжизненный провал лица Ральфа над дулом ружья, а в голове эхом гремят выстрелы. А еще та девушка на дороге…
– Ты же знаешь, что ты в полной безопасности, – произносит женщина в колючем свитере. Переходит на «ты», меняя тактику. Даже растягивает губы в сухой улыбке, но взгляд у нее такой же колючий, как и ее свитер. – Все закончилось. Его поймали.
Подавшись назад, я поворачиваю голову и упираюсь взглядом в стену, словно могу видеть сквозь бетонные перегородки. Где-то там, в глубине здания, в очень похожей комнате сидит Ральф. Его поймали бредущим вдоль той самой дороги, на которой мы попали в аварию. Расстреляв все патроны, он просто ушел – стянул черную толстовку, бросил ружье, пересек церковный двор и смешался с убегающей толпой. Шел, пока не выбрался из города. В момент ареста Ральф что-то бессвязно бормотал. Его лицо, шею и руки от локтя расчерчивали красные, местами кровоточащие, линии: он расцарапал все неприкрытые участки кожи, до каких смог дотянуться.
Его допрашивали бесконечное количество раз, но, насколько мне известно, с тех пор он не произнес ни единого слова.
Той ночью он ранил шестерых. Еще трое умерли. Один из погибших был нашим ровесником, вторая – пожилая женщина, владелица цветочного магазина. Последний даже не жил в городе: он приехал на ярмарку увидеться с братом. Выстрелив, Ральф пробил ему сонную артерию. Парень умер еще до того, как рухнул лицом вниз на грязные опилки.
Каждый раз думая обо всех этих людях – выживших и мертвых, – меня накрывает чувство вины, ведь я отделалась лишь синяками от ремня безопасности, парой ссадин да порезом на голове. Накладывавший мне швы врач заверил, что со временем шрам станет едва различим. А еще, что мне очень повезло. Тогда я ему не поверила. Не уверенна, что верю сейчас.
Каждое утро, пока я еще лежала в больнице, едва мама входила в палату с началом часов посещения, я спрашивала одно и тоже – что с Лизой и Элиной? Я знала ответ, но мне было необходимо, чтобы кто-то произнес его вслух. Чем дольше все отмалчивались, тем сильнее я упрямилась. Это продолжалось, пока в какой-то из дней мама не сдалась. Она рассказала, что в момент аварии Элину выбросило из машины и при падении та сильно ударилась головой: она так и не пристегнулась. Нашли нас только утром, когда в бледном свете наступающего дня водитель проезжавшей мимо машины заметил примятые кусты и вспышки «аварийных» огней Фиата. К тому моменту Элина уже потеряла много крови. Сейчас она в столичной больнице, в коме. Неизвестно, очнется ли она когда-нибудь, но ее шансы таят с каждым новым днем.
Лизу нашли лишь на исходе следующего дня, далеко в лесу. Мертвую. Точную причину назвать так и не смогли, но предположительно смерть наступила от переохлаждения. И это августовской ночью, когда температура не опускалась ниже десяти градусов тепла. Чушь собачья…