Скучавший без дела, пока мальчишка-слуга пытался расчесать его гриву (ребёнка восхищали размеры невиданного им прежде жеребца) Ноктис при виде Самаэля только фыркнул. Они относились к друг другу нормально, но перевёртыш в очередную ссору тави и своего хозяина любил заметить, что однажды они друг друга за руку подведут к смертному одру. Так как об Айорге он заботился все же больше, понятное дело, что и чаще советовал Самаэлю побольше молчать и почаще постоять в стороне.
Сейчас ему тоже что-то не нравилось, и великий генерал с тоской понял и принял тот факт, что Ноктис знал о краже из Чертогов чуть больше. К примеру – что именно было вынесено. Айорг бы не кинулся возвращать простой свиток, каких там были сотни.
Выезжая с территорий своего поместья, Самаэль впервые в жизни всерьёз взмолился Первородным о том, чтобы всё в Пантеоне прошло настолько хорошо, насколько это было возможно.
3.
Небольшой фонтанчик посреди комнаты, в центре которого стояла худая фигурка каменной девушки, лившей воду из кувшина с ручками-завитками, раздражал. Его было не заткнуть, и в редкие дни этот с трудом называемый шумом звук помогал успокоиться, либо не привлекал внимания вообще. Однако, на всё были свои плохие моменты, и раз в полгода фонтан хотелось разбить первым, что под руку попадётся.
Любой здравомыслящий посоветовал бы просто встать и уйти из помещения, в котором невозможно находиться, но Василиск с завидным упорством лежал на кушетке возле арочного окна и раздражался с каждой минутой всё больше. Вернувшись в Пантеон сразу после того разговора с первым тави, он едва не придушил Норию: у неё действительно были украшения, слишком сильно походившие на иглу, найденную у постели покойного Владыки. Понятное дело, что одни вещи были созданы исключительно для красоты, а другая – для убийства, но это ведь был Айорг. Порой его умение извернуть всё самым невообразимым образом заставляло мурашки бегать по спине.
Василиск забрал себе лишь одну иглу, остальные под видом благого дела подарив молодой прихожанке. Девушка, когда-то рассказывавшая ему, что очень хочет однажды побывать в столице и стать такой же красивой, как тамошние женщины, была от дорогого подарка без ума и наверняка уже половину продала ростовщику, а половину оставила себе. Сначала хотел переплавить побрякушки прямо в собственных ладонях, но отказался от этой идеи: пришлось бы слушать возмущения родственников.
После этого он запретил всем пытаться даже случайно придумать, как лучше принять Владыку и его людей, и ушёл к себе в покои. Здесь к нему соваться не рисковали, но приходилось терпеть злосчастный фонтан. Для себя Василиск решил, что, как только настроение у него улучшится, прикажет убрать девку с кувшином и оставить только основу. Запустил бы в неё жирных фиалковых карпов и сидел бы целыми днями, наблюдая, как они плавают.
На данный момент единственным его собеседником была радужная каррэза, которую однажды спас от пантеоновской детворы. Стянув змею с дерева, они никак не давали ей уползти и то тащили за хвост, куда вздумается, то принимались кидать камни, стоило лишь ей попытаться двинуться прочь. В момент, когда издевательства над рептилией заметил Король богов, дети уже вознамерились насильно распахнуть ей пасть, и Василиск до сих пор не определился, кого спас: до последнего не хотевшую применять яд змею или малолетних вандалов. Отогнав детвору, он перенёс каррэзу в безопасное место, и она, едва оказавшись в траве, исчезла в её густых зарослях.
Спустя пару дней, вернувшись вечером в свои покои, Василиск заметил среди подушек на кушетке переливавшийся в свете заходящего солнца сине-фиолетовыми цветами покатый бок змеиного тела. Основной окрас у неё был рыжим, с будто неуверенной рукой нарисованными кругами, но на свету они начинали играть всеми красками радуги – отсюда пошло и название.
Змея не жила у него постоянно, но то и дело приползала. Получала, если была такая удача, стащенного из курятников цыплёнка, и проводила со своим спасителем пару часов в день. При необходимости даже слушала, хотя Василиск готов был поклясться, что где-то читал об отсутствии у змей ушей как таковых.
Сейчас змея яркой лентой развесилась на спинке кушетки и прикрыла глаза, греясь в падавших на них обоих лучах солнца. Ей было плевать на интриги и прочие «радости» жизни двуногих, а ворвавшаяся вдруг без стука Нориа тут же огласила покои и коридоры визгом. О дружбе с пресмыкающимся никто в семье не знал.