Казалось, за злосчастный напиток они зацепились мыслями просто от безысходности: восстановленный в звании маршала Вахэ Ойсен перебрался во дворец и с самого утра начал чинить в среде глав ведомств свои порядки. Старикам, привыкшим к своим должностям, это не нравилось, о чём они не преминули сообщить троице на кухне, но поделать ничего было нельзя. Эммерих явился в их своеобразное укрытие последним, швырнувший на стол перчатки так, будто хотел ими кого-то убить, и после этого не сказал ни слова. Только кружку чирака попросил у прислуги.
– Чем ты думал?!– сорвался тави, когда краем глаза заметил, что Ноктис собирался к нему обратиться.– Чем Владыка думал, когда звал его обратно?!
– Головой?– неуверенно предположил перевёртыш.– Откуда мне знать, чем он думал? Я всего лишь доставил послание!
– Да лучше бы на тебя коршун напал по дороге,– вздохнул Эммерих, потирая лоб.– Он считает себя хозяином дворца. По нашим крепостям уже разослали приказ выгнать всех беженцев из Ковруса, которых нам подсунул Сонрэ.
– А что насчёт самого Сонрэ? Помнится мне, они с маршалом всегда были в «нежных» отношениях.
Эммерих проводил взглядом прошедшую мимо с корзиной фруктов помощницу повара, после чего снова вернул всё своё внимание чираку.
– И думать об этом не хочу. Если он вдруг решит, что в его власти снимать с должностей великих генералов, Владыка от меня выслушает всё, что я об этой затее думаю. Сонрэ тоже в стороне не останется.
Нахмурившись, Ноктис присел рядом и подпёр подбородок кулаком. Мысли первого тави и Владыки действительно были для окружающих потёмками, поэтому в данном случае все знали и понимали минимум. Что точно помнил сам перевёртыш, так это то, что при Владыке Мортеме маршал Ойсен был молчаливым, опасным для недругов государства, но крайне покладистым. Можно было сказать, что это ему тоже передалось от деда, но в таком поведении присутствовала существенная разница: старый Ойсен, ставший правой рукой Мортема ещё во времена бытия того принцем, уважал Владыку и ценил его, как личность, а потому не находил ничего зазорного в подчинении. Его потомок, как ни прискорбно, при Мортеме был податливым, потому что просто боялся.
Именно из-за опасений, что после гибели Жестокого он сорвётся с цепи и начнёт творить то, что ему вздумается, общим советом было решено отстранить Ойсена от должности и понизить его в звании, чтобы максимально снизить влияние на происходящее в армии и стране. Нынешнего правителя этот человек небрежно называл «приручённым валакхом», и уже одно это наталкивало Ноктиса на мысль, что маршал Владыку ни в грош не ставил.
– Он хочет встретиться со всеми тави после обеда,– заметил Эммерих, глянув на собеседника.– Со всеми присутствующими, точнее.
– Зачем?– Ноктис повернул к нему голову.
– Обсудить ситуацию с Коврусом, как он сам выразился. Не удивлюсь, если он решит, что имеет право самовольно собрать часть армии и пойти возвращать территории себе.
– Он приходил в южное крыло,– включилась в разговор Оливия, до этого развлекавшая себя чтением книги.– Девушки оттуда мне рассказали.
– Что, решил с первого же дня наложить лапы на пару наложниц?– устало вздохнув, Ноктис нахмурился.– Птица Великая, быстрее бы господарь вернулся. Может, хоть он усмирит это чудовище.
– А что мешает тебе отправиться к нему раньше и предупредить, что тут творится?– Эммерих обвинительно ткнул в его сторону пальцем.– Ты же можешь летать!
– Спасибо, что напомнил,– не пытаясь убрать яд из голоса, ответил Ноктис.– Прямо сейчас обернусь птицей, да полечу. Как раз через три дня туда прибуду, чтобы Первородные могли назвать меня идиотом и сказать, что Владыка ещё позавчера домой отбыл.
– Можно сделать переход,– осторожно предложила Оливия.– Кто-то ведь это может?
Ноктис состроил самое трагичное выражение лица из возможных. Отчасти это было и его собственной ошибкой, но знакомых лично у него во дворце было крайне мало. Всего два – и оба сейчас отсутствовали. Дочерей Айорга он в расчёт не брал, да и не умели те магичить, как бы отец не трудился их научить. Возможно, среди прочих и были умельцы, но они бы потратили неимоверно много времени бегая и спрашивая каждого встречного: «Не слепишь ли ты нам короткий путь до Пантеона?».
Спустя лишнюю сотню лет жизни при дворе перевёртыш с ужасом начал осознавать, что все разговоры о необходимости при любом удобном случае заводить знакомства появились не на пустом месте. Очередной мелкий дружок мог оказаться в определённый момент жизни полезен, хотя мог с такой же вероятностью и воткнуть однажды нож в спину. Это был добровольный риск, на который шли здравомыслящие люди, желавшие удержать своё положение подольше.