Таких в толпе народу можно было определить безошибочно – они сияли, как начищенные пятаки, и ни капли не возмущались тому, что главы ведомств собрались своей могучей кучкой и поставили Владыку перед фактом – будем праздновать. Айорг мог только развести руками: «Праздновать, так праздновать», но упросил их подождать хотя бы до захода солнца, чтобы гостям было как минимум что выпить, не говоря уже о еде.
Чего он никак не мог ожидать, так это Совета, услышавшего, как драли горло после обеда глашатаи. Конкретно этих представителей высшего света валакх бы с радостью не видел ещё лет сто. Они не посчитали нужным явиться на интронацию, но едва появился шанс покудахтать о величии страны и разнюхать ситуацию во дворце, нарисовались без возможности стереть. В одном можно было похвалить: не рискнули приходить день в день после назначения нового Владыки. И без них хватало тогда проблем.
Без дела околачиваясь возле стола и искренне надеясь, что никому не взбредёт в голову с ним поговорить, мужчина посмотрел на свой кубок с вином и легонько постучал по его краю пальцем. Ощущение неправильности, должное исчезнуть, едва разобрался с Ойсеном, так никуда и не пропало. Нужно было попробовать отвлечься, и в попытке сделать это он осмотрел присутствующих.
Взгляд сам собой зацепился за высокую женщину средних лет. На деле недавно она отметила свой сотый день рождения, но кого это беспокоило в стране, где к пяти годам у тебя уже был шанс при плохой наследственности выглядеть, как замшелый старик. Белый кафтан поверх тёмно-синего платья резко контрастировал с волосами, которые в простонародье называли «снег с пеплом» – наследственность обеспечила её сединой в возрасте ещё пятнадцати лет, но сударыня Саламандра привыкла гордиться всем, что давала природа.
Она могла смело называться единственной, кто не жаждал смещения нового Владыки так же, как и предыдущего. На это празднование попала явно не по своему желанию, так как предпочитала лишний раз не показывать нос за пределы своего поместья, и потому теперь со скучливым видом тянула вино, заняв один из стульев у дальней стены. Здесь были и те, кому она была рада, и те, кого рада была бы не видеть ещё столько же, сколько не видела до этого.
Неизменный эрцгерцог, должность которого не значила при дворе ничего уже несколько тысяч лет, мерил шагами пространство неподалёку от неё.
У окна Руад и Эйнар – два виднейших представителя Совета, называемые за глаза Морозными близнецами, о чём-то переговаривались. Не засмотреться на них, обладавших холодной северной внешностью, в особенности которой были светлые до белизны волосы и блёклый цвет глаз, было нельзя, и Айорг каждый раз не мог сдержать усмешки: эти двое не были похожи на родственников. Не из-за каких-то черт, а, потому что матёрый волк никогда бы не стал похож на домашнюю собачонку, пусть предок в их крови был общий. Эйнар прошёл несколько воин, и одну из них провёл в диверсионных отрядах, вынужденных выживать в условиях куда более суровых, чем те, которые были у командований в лагерях. Взгляд всегда сам собой цеплялся за навсегда оставшийся напоминанием о войне рубец поперёк его шеи.
В самом скромном и тёмном уголке расположился Ардин, вечно юный, вечно назойливый и вечно чем-то недовольный. За ним с нескрываемым раздражением следил располневший больше прежнего виконт Арбитарэ.
На огонёк заглянул и Раджар, теперь о чём-то переговаривавшийся с Церберием – главой Совета. Субтильный мужчина средних лет с вечными тенями под глазами и будто прилипшей печальной улыбкой, он вызывал восхищение своим умением держать в узде кучку бессмертных, которым не нашлось толкового места ни в одной народности – их не приняли даже единицы живущих валакхов, предпочитавшие поедать жертв целиком, с кровью и всем, что было. Название салихов пришло само собой, но и оно толком не закрепилось, отдав место ярлыку, нацепленному людьми – «кровопийцы».
За правым плечом главы Совета стояла, делая вид, что тасовать карты интереснее, его без пяти минут супруга. Айорг всегда старался быть лояльным ко всем представителям общества и своего окружения в частности, но данка, выбравшаяся из лесу и сумевшая научиться придворному этикету, выводила из себя.
Виконтесса Терсейра смотрела на всех с лёгким презрением, а так же имела неприятную привычку неизменно оказываться возле своего возлюбленного и нет-нет, а шептать ему на ухо какие-то советы. В пределах их дома Терсейра, все знали, изображала неповторимую любовь к своему жениху, а, выходя за порог, сразу о нем забывала.