Эта женщина ей не нравилась, совсем. Такая же, как брат, молчаливая, но обманывавшая своей индифферентностью к окружению. С тем, что ей не было по нраву, младшая дочь семьи Гринд расправлялась быстро и без сожалений, считавшая прямой подход более выгодным, чем действия из-за кулис.
– Точно не между лопаток моего брата,– она только подтвердила мнение о себе и подалась вперёд, так что между их с Первородной лицами остались считанные сантиметры.– Запомните, Ваше Святейшество, а лучше где-нибудь запишите – Вам в нашей семье не место. И, поверьте, если ещё раз увижу, как Вы в его сторону хотя бы смотрите, не постесняюсь выколоть глаза. Среди прихожан это Ваш статус даже повысит.
Одарив её ещё одной улыбкой, Алана поддела опешившую женщину кончиком пальца за нос и, легко развернувшись на каблуках, ушла в ту же сторону, куда не так давно проследовал её брат.
Мать всегда учила её не лезть не в своё дело, но Алана с малых лет заимела неприятную для родителей привычку делать многое им наперекор просто, чтобы посмотреть, что получится. Будь Сибилла Гринд жива сейчас, она бы так же, как та – Санбику, затормозила её на полушаге, но матушка давно могла в лучшем случае только наблюдать за тем, как кровинушка раз за разом отказывается оправдывать её ожидания. Мало того, что замуж не спешила, так ещё и крайне активно хотела совать нос в дела двух мужчин, не способных найти общий язык не то, что в рамках политики – в рамках своих собственных отношений.
Необходимость остаться с братом наедине при условии, что он будет в сознании и способен на разговор, поселилась в её голове ещё с того момента на мостах. При всём желании, как бы ни пыталась в эти два дня, Алана не могла вспомнить, когда он плакал. Разве что в тот день, когда нашёл её, сбежавшую из дома, но тогда причины были ясны. Произошедшее теперь и, к её неудовольствию, продолжавшее происходить, давало больше вопросов, чем ответов.
Обойдя весь особняк, женщина признала, что в поисках её старший брат был всё-таки опытнее. Куда он мог сбежать, предположить было сложно, но потом одна мысль всё-таки появилась, навеянная попытками вспомнить, как в юные годы первый тави справлялся с желанием свернуть кому-нибудь шею.
Как ни странно, но именно этим и занимался. А потом ещё и разделывал того, кто попался под руку.
Это было единственным общим интересом с отцом в то время, пока они ещё общались: тот тащил с охоты трофеи, а сын в какой-то момент нашёл определённый интерес в том, чтобы помогать ему разбираться с тушами. Мясники в поместье хватались за сердце с заверениями, что такой грязной работой благородным сударям заниматься не пристало, но отец всегда только смеялся: «Я пачкаюсь в крови каждый раз, как выхожу на поле боя».
– Что на обед?
Первый тави поднял голову, будто не сразу смог понять, откуда прилетел вопрос, но потом все же посмотрел через плечо. Картинка из детства стала только более явной: когда Алана первый раз застала его за работой мясника, ему было около шестнадцати на вид. Уже обладавший завидным ростом, тогда он все ещё сохранял в себе подростковую угловатость и неказистость, становившуюся настоящей проблемой, когда дело доходило до попыток совладать с собственными руками и ногами. Волосы были короче, едва доходившие до плеч, но все равно умудрялся запачкать их в крови, потом только ворчавший на упрёки матери о том, как похож на какого-то простолюдина.
– Чего тебе?
– Я же сказала,– Алана зашла в сарай, закрывая за собой двери.– Хочу узнать, что на обед.
Самаэль вернулся к прерванному занятию, не заметив, как она слегка поморщилась от чавкающего звука, с которым лезвие вошло в плоть, отделяя её от кости.
Помедлив на пороге, она все же прошла внутрь помещения и после некоторых раздумий прикоснулась к его плечу.
– Всё нормально?
– Нет,– первый тави разрубил ещё одни жилы, связывавшие мясо с костной поверхностью освежёванного барана, лежавшего на столе.
– Хочешь об этом поговорить?
– Вряд ли.
– А мне кажется, что хочешь,– Алана перехватила его за запястье, не дав сделать следующий разрез.– Ну? Матушка всегда говорила: ближе семьи у тебя никого никогда не будет. Так с кем же тогда ещё, кроме меня, надо говорить?
Позволяя сестре удерживать себя за руку, первый тави поморщился. На языке крутился отвратительный в своей грубости ответ, что ему только и осталось говорить, что со стенами чужого дома, выстроенного на месте пепелища в деревушке на северной окраине. Будь рядом кто-то другой, он бы так и сказал, но с Аланой не было сил ссориться.
На неё и смотреть не хотелось: при взгляде на её лицо волна вины накрывала с головой, не позволяя сделать новый вдох.