Можно было бы стерпеть – можно. Они могли лишь разговаривать, но не в главном церемониальном зале, завешенном плотными белыми отрезами тканей, слегка колыхаемыми ветром. Не в присутствии представителей союзных государств, не в присутствии принцессы Офры; уж точно, Птица Великая упади на их головы, не стоя возле гроба, выставленного в центре окольцованного массивными колонами помещения, к которому люди должны были подходить проститься с почившим правителем.
Главы ведомств, бывшие на недолгий отрезок лицом государства, должны были скорбеть вместе со всеми, стоявшие вкруг последней опочивальни солнца и луны империи, а они трепались, как базарные бабки, то и дело бросая взгляды в сторону второго света.
Там, аккуратно прислонившись боком к перилам, стоял Самаэль – основная тема разговоров в прошедшие пару дней. Отделённые от него одной колонной, разместились Эммерих и Каджар, о чём-то едва слышно переговаривавшиеся. Эти двое в сплетниц и врагов не превратились – им было интересно обсуждать одну крайне знаменитую девицу из Дома Отдохновения на окраине, а генералу Гринду хотелось лишний раз погреть уши над разговорами тех, кто выполнял основной церемониал.
Владыка был маленьким, что вблизи, что с высоты второго света. Глядя на его умиротворённое лицо, хотелось спросить у всех тех, кто, рыдая, припадал – точнее, пытался, пробившись сквозь круг глав ведомств – к гробу, чтобы попытаться схватить правителя за руку, к чему такие страдания.
Для народа не существовало отдельной личности. Для них была должность, делавшая получившего её отцом всем и каждому имперцу в частности. Народу внушалась мысль о том, что Владыка, именно Владыка в целом, а не какой-то конкретный правитель в частности – их надежда, опора, их покровитель и наместник всех возможных богов на земле. Правитель редко показывался народу, всегда оставаясь для них эфемерной всесильной фигурой, и вдруг лежал мёртвый, доказывавший своим состоянием, что некоторые вещи неподвластны даже тем, кого возносят едва ли не до божественного уровня.
Самаэль никогда не испытывал восторга от этого мальчишки, с трудом понимавшего даже, что такое война, если не игра в деревянные фигурки, вечно даримые сестрой и окружающими, но и поведение глав ведомств не мог одобрить. Они квохтали, как старые курицы-наседки, каждый в попытке выслужиться и показать, мол, взгляните, наше мнение диаметрально противоположно тому, которое высказал регент.
Сложно было поверить, что эти люди, стоявшие в правлении империи, огромной и непоколебимой, могли так свято верить, что кто-то даст им право посадить на престол дочь Мортема. Дело было даже не в тех, кто находился во дворце – тот народ, что кидался сейчас в слезах к покойному Владыке, кинулся бы на них с вилами в тот самый момент, как они короновали принцессу.
Женщина в империи была дочерью, матерью, сестрой, женой – ни больше, ни меньше. Она была хранительницей дома в своей семье и в своём доме могла представлять себя хоть Владычицей, имевшая право за закрытыми дверями заставлять мужа ходить по стенке, но, едва выходя на улицу, женщина становилась образчиком скромности. Никакого высшего образования, никакой политики, никакой философии, никакой войны – ничего, что могло бы заострить женский ум и дать хотя бы мысль о том, что командовать она может где-то, кроме своего дома.
Посадить во главе империи принцессу означало дать пощёчину всем, кто придерживался веками не менявшихся традиций. Единственная сударыня, которой когда-то дозволили быть у власти – принцесса Роханна, но там никто особо и не возмущался, ибо она была первой. Ныне женщина могла надеяться только на свой ум и хитрость, которые могли бы привести её во владыческие жены, что давало шанс управлять страной через самого влиятельного мужчину в империи.
Главы ведомств, тем не менее, продолжали. В их личном списке подколодных тварей Самаэль постепенно перемещался на первое место, и всё по банальной причине: намедни у великого генерала Сонрэ приключилась истерика по поводу назначения нового человека на должность первого среди пятёрки.
Это даже не было шагом по лестнице иерархии как таковым – просто пара обязанностей, выполнение которых влияло на всю армию в целом и раньше лежало на совести другого, перешло к тави Гринду. Кроме того, это перевело его в статус придворных, и потому во дворце у него отныне были свои покои, в которых Самаэль остался из принципа просто для того, чтобы в одну ночь попытаться прочувствовать, многое ли поменялось.
Не поменялось – хотя, может, влиял тот факт, что в этом своём цикле он страдал хронической бессоницей.