«Бог не взглянет на твои последние работы. Они дышат наслаждением и влажным теплом, совсем как твоя постель после того, как твой любовник покинет ее. Твои суры источают запах ваших вспотевших от напряжения тел. Каллиграфу не должно испытывать экстаз, кроме как от прикосновения калама», – нашептывал мне на ухо Селим, возмущенный тем, что мною движут низменные помыслы.
Устав от его гневных речей, я бросалась прочь из мастерской. Призрак старого каллиграфа оскорблял меня, обзывал безмозглой грешницей и бесстыдной шлюхой.
«Каллиграфу не полагается сердца, чтобы любить, а лишь калам, чтобы писать», – еле слышно повторял он.
Hyp уехал сегодня утром. Он попрощался с домом и всех нас поочередно прижал к груди. Я положила ему в чемодан письмо и попросила прочитать в дороге.
Его нынешний отъезд вызвал в памяти прощание с маленьким Нуром. Аллея, вдоль которой он шел к воротам, была все такой же редкой, с выгоревшими там и тут листьями. Недим крепко обнимал брата, совсем как Мехмет двадцатью годами ранее. Они шли рука об руку. Мне казалось, что я лечу в пропасть: все повторялось.
Как только поезд тронулся, Hyp вскрыл конверт. Улыбался ли он, читая мое письмо?
Бейлербей, 4 января 1960 года
Мой Hyp,
путаюсь в твоих именах. Жан для меня звучит слишком по-христиански: здесь, в Турции, ты всегда будешь Ну ром.
С тобой мы вновь обрели ощущение счастья, и для нас уже не имеет значения то, что старый яли будет разрушен. Новое здание, которое вырастет на его месте, будет столь же приветливым, и Недим все также будет будить тебя спозаранку, чтобы идти рыбачить.
Ты его брат, которого он был лишен в юности, не сердись, что он открыл тебе наш секрет, ты должен делить с нами радости и горести.
Теперь мой черед рассказать правду.
Ты родился прямо пред войной. Говорят, что дети, увидевшие свет во время распрей, и в родительской семье не познают мира. Наша страна не сражалась с врагом, но война проникла в наши умы. Отношения между мною и твоим отцом стремительно портились, он начал пить. Я забывалась в своей мастерской. Мое безразличие его бесило. Чем увереннее становились мои работы, тем презрительнее глядел на меня муж. В отместку я лишь молчала, не пыталась его успокоить. Рашида, Хатем и Недим так же молча наблюдали наши ежедневные ссоры. От оскорблений твоего отца стены в доме дрожали, и тогда моя мать выводила тебя гулять в сад, чтобы ты всего этого не слышал.
Однажды утром нас разбудил крик Рахми, рыбака из Бейлербея. Он кричал что есть мочи – так, что его каик закачался на волнах. Мы с матерью, даже не обувшись, побежали к плотине. Утопленница, которую рыбак вытащил из Босфора, оказалась моей младшей сестрой. Мы отнесли ее в дом. Мокрый след стелился по земле. Слава Богу, сердце ее еще билось. Мы стали ее отогревать, и от наших оглушительных рыданий Хатем очнулась. Она злилась, что мы не дали ей умереть. «По какому праву, по какому праву вы это сделали?» – повторяла сестра. Пришедший вскоре доктор заверил нас, что она поправится, но вот ребенок погиб. «Какой еще ребенок?» – застонала в отчаянии моя мать. Она готова была собственноручно прикончить дочку. Кто отец ребенка? Как избежать скандальной огласки, когда все жители Бейлербея толпились у нас в прихожей, недоумевая, что заставило дочь великого Нессиб-бея свести счеты с жизнью. На следующий день Хатем, сдавшись под натиском наших расспросов, не выдержала и назвала имя твоего отца.
В тот же вечер все его вещи были собраны и сложены в чемодан. Мехмет колотил кулаками в дверь, кричал, что без сына никуда не пойдет. Потом он решительно направился к моей мастерской, вошел без стука, схватил чернильницу и вышвырнул в окно. Босфор проглотил ее.
В тот день твой отец лишил меня двух самых ценных сокровищ: тебя и чернильницы, завещанной мне моим старым другом.
Почему я отпустила тебя с ним? Я думала, что ты к нам вернешься, что твой безответственный папаша пришлет тебя обратно.
Он сбежал по лестнице, достал чемоданчик и запихнул туда твою одежду. Рашида приготовила вам еды на дорогу, и ты с улыбкой покинул дом. Что было дальше, ты знаешь лучше меня.
Каждый день Недим нырял в Босфор в надежде выловить чернильницу. Так он ее и не нашел. Странным образом я сравнивала ее с тобой. Мне казалось, что если она найдется, то ты тоже вернешься ко мне.