От кофе лучше мне не стало. Я вернулся в кровать и проспал почти весь день. Фиона проснулась около полудня и, предприняв несколько тщетных попыток меня разбудить, сообщила, что отправляется в магазин: «в твоем холодильнике смертная скука». Обычно я делал покупки именно в воскресенье, но сегодня меня не вытащили бы из кровати даже под дулом пистолета. Я кивнул Фионе в направлении прихожей — именно там она могла найти мой бумажник, деньги и кредитную карту — и снова задремал.
Я проснулся под вечер, но Фиона до сих пор не вернулась. Она забрала ключи от машины, и я сделал вывод, что она отправилась в другой город — вероятно, ей захотелось купить что-то особенное, и это особенное в наших магазинах она не нашла. После холодного душа в голове прояснилось, но теперь мне так хотелось пить, будто я провел несколько дней в пустыне. Еды в холодильнике, как и сказала Фиона, не было (да и есть мне особо не хотелось), а вода нашлась. Афина несколько секунд удивленно смотрела на то, как я пью, после чего отправилась к своей миске — она не рассчитывала на поздний ужин, но надежда на то, что ее могут побаловать, не угасала в ней никогда.
Мысли об Изольде вернулись ко мне уже тогда, когда я во второй раз за день сварил себе кофе, сел у стола и со вздохом потряс почти пустую пачку сигарет. Я проверил сотовый телефон на предмет пропущенных вызовов или сообщений, но мне никто не писал и не звонил. Хотя, если признаться, я и не думал о том, что Изольда позвонит или напишет. Мне казалось, что мы сказали друг другу все, что могли сказать.
Время шло, а Фиона не появлялась. Я позвонил ей, выяснил, что она будет часа через два и попросил купить мне пачку сигарет. Голос у меня, наверное, был не очень веселый, и она пообещала, что я получу лекарство от похмелья, пусть оно и запоздало. Я изобразил радость, повесил трубку и поднялся, отодвинув стул. Если и существовало какое-то лекарство от неприятных мыслей, кроме секса, то это были танцы.
Больше всего на свете — после купания и расчесывания — Афина любила, когда я танцую. В такие моменты у меня появлялась мысль о том, что в прошлой жизни она была человеком, и этот человек занимался танцами. Иначе я просто не мог объяснить тот факт, что, только услышав звуки музыки, она сразу оживлялась и начинала сначала грациозно расхаживать по комнате, а потом носиться из угла в угол с сумасшедшей скоростью. Она с любопытством смотрела на то, как я делаю растяжку, и кругами обходила меня, пытаясь рассмотреть с разных сторон. А через час с лишним, когда я избавился от лишней энергии, побродил по комнате для того, чтобы восстановить дыхание и лег на ковер, Афина разместилась у меня на животе. Она решила, что тоже хорошо поработала и заслужила отдых.
Диск в музыкальном центре закончился, и в комнате воцарилась тишина. Она никогда не мешала мне, но сейчас раздражала. Мне было жарко и душно, и меньше всего хотелось сидеть дома. Подумав, я решил прогуляться у реки — теперь я жил совсем рядом с ней, минутах в пятнадцати ходьбы.
На берегу не было ни души. Я оделся теплее, чем обычно, сменил тонкие перчатки на теплые меховые, но не решался замедлять шаг. Даже при спортивном темпе ходьбы холод пробирал до костей. Я прошел по шуршащим листьям к мосту и перешел через реку. В этом месте мы с Афродитой часто гуляли по вечерам. Совсем недавно я был тут с Изольдой. И, по иронии судьбы, этот мост стал излюбленным местом для моих одиноких прогулок тех времен, когда я только приехал в Мирквуд. Даже не прогулок, нет. Я мог стоять тут часами и думать о том, что, если бы не было так холодно (ведь дело было зимой, правда, река не замерзала), то я бы мог покончить жизнь самоубийством, утопившись в реке. Стоя тут, я выдумывал тысячи и тысячи способов самоубийства, один оригинальнее другого. Хотя в глубине души знал, что жизни себя не лишу.
Ночью я видел во сне отца. До этого он снился мне только однажды: это была одна из ночей после операции, когда доктор Лоуренс заменил морфий более слабыми обезболивающими. Такой боли, как тогда, я не испытывал даже во время самых ужасных приступов. Мне казалось, что люди просто не могут вынести такую боль — почему я до сих пор жив, почему не умираю, разве такое возможно? Я не мог думать ни о чем, кроме боли, в ней был сосредоточен весь мой мир. Рано или поздно эта война с самим собой изматывала меня, и я забывался сном на пару часов. В один из таких моментов я увидел отца. Сейчас я не мог бы вспомнить, что именно мне снилось, но я будто вернулся в детство, в тот период, когда он еще был жив, когда он приезжал и привозил маме платья, духи и украшения, а мне — сладости и модели машин, которые я коллекционировал.