Амулет лежал в кармане плаща. Я сжала его в руке и в очередной раз отметила, каким он стал холодным. Я могла держать его несколько минут, но холод из него не уходил. Напротив, мне казалось, что он пробирает меня до костей, разливается по руке и пытается добраться до сердца. Поэтому я каждый раз брезгливо откладывала его и продолжала убеждать себя в том, что не верю в мистическую чушь. И что означает эта ее фраза — «правильно воспользоваться»? Такое впечатление, будто человек может приказать своему телу не хотеть другого человека… и приказать своему сердцу перестать чувствовать.
Я остановилась. Чувствовала ли я к нему что-то? Чувствовал ли он ко мне что-то? Или мы просто успели привязаться друг к другу за это время, и в нас говорила привычка? Но я знала, как говорит привычка, и это не было похоже на ее голос. А также это не было похоже на любовь или на какое-то другое чувство, к нему близкое. Это была тоска по чему-то, что закончится, потому что изначально обречено быть невечным. Мне хотелось думать о том, что я сделала правильно, что более жестоко было бы давать надежду. Но что-то внутри говорило мне, что я была неправа. И я могла поклясться, что Вивиан, находясь за много миль от меня, чувствует то же самое.
Еще никогда за время нашего с ним знакомства мне не хотелось так сильно заглянуть ему в глаза, просто взять за руку и погладить пальцы. Выслушать очередную историю, в ответ рассказать свою, а потом повторить это бесчисленное количество раз — проговорить всю ночь, сидя на кухне и наполняя пепельницу окурками сигарет. Мне мучительно хотелось забыться. Совсем как тогда, когда он впервые приехал ко мне. Пусть даже мы после этого поссоримся, он поднимется и уйдет… я бы отдала все на свете для того, чтобы это произошло.
На первый звонок никто не ответил, и я решила позвонить еще раз.
— Слушаю? — ответил мне незнакомый женский голос на другом конце провода.
В первую секунду я растерялась.
— Добрый вечер, — поздоровалась я. — Я могу поговорить с доктором Мори?
— Доктор Мори вышел. Он оставил дома телефон. Меня зовут Фиона, я его подруга. — Женщина помолчала. — В смысле… просто подруга, не более того.
— Понимаю. Я хотела спросить… — Я замялась. — Он был у меня в гостях, я хотела поинтересоваться, как он доехал, все ли хорошо…
— Да, — ответила Фиона, — все в порядке. Передать ему что-нибудь?
— Просто скажите ему, что звонила Изольда. Извините, что побеспокоила. Спокойной вам ночи.
Я спрятала сотовый телефон в сумочку и посмотрела на то, как светловолосый молодой человек, хозяин сенбернара, подбрасывает найденный его собакой мячик. Сенбернар внимательно наблюдал за своей находкой и звонко лаял каждый раз, когда она взлетала в воздух. Молодой человек звонко смеялся и говорил, обращаясь к собаке:
— Эй, Гиль! Попробуй, поймай!
В какой-то момент молодой человек перевел взгляд на меня.
— Это ваше, мэм? — спросил он смущенно, протягивая мне мяч.
Я покачала головой и улыбнулась.
— Теперь ваше.
Сенбернар подошел ко мне, и я потрепала его мохнатую шею. Он пару раз лизнул мою ладонь и снова перевел взгляд на мяч.
— Гиль, — заговорил молодой человек, — грустная незнакомка подарила нам мяч. Попробуй поймать, не ленись!
Германия, Берлин
Внешний вид профессора Гольдштейна, маминого личного врача, наводил на меня скуку. Он относился к тому типу людей, мимо которых вы проходите на улице и даже не осознаете, что рядом с вами находился человек — думаете, что это было дерево или фонарный столб. Профессор Гольдштейн был невысок ростом, слегка полноват, много курил и, судя по всему, за собой не следил, а поэтому умудрялся в свои неполные сорок выглядеть на все пятьдесят. Я сидела напротив него в кабинете, а он внимательно изучал меня своими крохотными черными глазами и затягивался очередной сигаретой. Выпуская дым, он морщил нос, и в такие моменты становился похож на крота. Профессор Гольдштейн думал, что это сексуально.
У него вообще были странные представления о том, что считается сексуальным, а также о том, что считается хорошими манерами. К примеру, у него была ужасная привычка тянуть вверх мою руку, когда он хотел ее поцеловать, хотя по всем правилам хорошего тона мужчина должен наклоняться к руке женщины для поцелуя. Профессор Гольдштейн уже давно не оперировал, и пальцы хирурга, некогда гибкие и пластичные, превратились в толстые коротенькие сосиски. Это он, наверное, тоже считал сексуальным, потому что старался подчеркнуть их с помощью безвкусных перстней.