— Где ты училась танцевать? — поинтересовался я.
Нура, чуть прищурившись, смотрела на сцену.
— Не поверишь, но меня никто не учил танцам. Просто в какой-то момент — я тогда была очень маленькой — я поняла, что хочу танцевать. Тело будто само подсказало мне. А потом я наблюдала за тем, как танцуют другие, и пыталась повторять это самостоятельно.
— Это похоже на мою историю. С одним отличием — мама за меня решила, что я должен заниматься танцами профессионально. Сначала я ненавидел уроки танцев, потому что мне хотелось играть в футбол. А потом понял, что одно другому не мешает. Правда, футбол со временем себя изжил. У меня никогда не было желания самоутвердиться, особого азарта и удовлетворения от побед я не испытывал. А танец для меня всегда был, прежде всего, творчеством, способом выразить свои чувства.
— О, понимаю! И, пожалуй, соглашусь. — Она коснулась моей руки и улыбнулась. — Приятно найти родственную душу. Хотя, конечно, танцор всегда поймет танцора. Я думаю, что есть два основных способа выразить себя: творчество — танец, в нашем случае — и секс.
Нура подняла голову и посмотрела на меркнущие лампы — в такой час мы избавлялись от лишнего света, оставляя только приятные для души и глаза красноватые лампы, с которыми у большинства посетителей ассоциировалась атмосфера клуба.
— У вас тут так уютно. Колетт много рассказывала мне о вашем клубе. — Она сделала затяжку и протянула мне трубку, но в последний момент снова забрала ее. — А что же во второй половине, о которой не принято говорить вне этого заведения?
— Хочешь посмотреть на вторую половину?
— В следующий раз.
Сегодня комнаты наверху выглядели странно: красные плафоны освещали только одну половину комнаты, а во второй царил сумрак. Скорее всего, это было связано с происходящим во второй половине клуба — Адам не успел рассказать мне, что он придумал на этот раз, а я по причине плохого настроения не поинтересовался. Теперь меня разбирало любопытство, в котором была доля облегчения — в темной половине комнаты находилось, в том числе, и окно, рядом с которым я в прошлый раз увидел Беатрис.
Хотя о Беатрис я думал в последнюю очередь, потому что опиум брал свое, и небольшая коробочка с оставленной в ней иглой еще не опустела. Этого было достаточно для того, чтобы заставить себя забыть об окружающем мире до завтрашнего утра. Я сидел в кресле и наблюдал за танцем Нуры. Она перебрала несколько дисков в проигрывателе и, то ли случайно, то ли намеренно поставив «One Caress», воспользовалась игрой красного света и тени, напомнив мне эротическую богиню с привезенной мной из поездки на Кипр курильницы. Образ довершал повисший в безветренном воздухе опиумный дым.
— Хочешь потанцевать со мной? — предложила она, протянув мне руки.
Я поднялся из кресла, но Нура подняла руку, делая мне знак остановиться.
— Но только с одним условием. Я завяжу тебе глаза.
— О нет, нет. Я не люблю такие игры. Я предпочитаю…
— … смотреть. Я знаю. Потом ты посмотришь, обещаю.
Почему-то я подумал о том, что танцорам на репетициях завязывают глаза для того, чтобы они «посмотрели в душу», а также чтобы научились лучше чувствовать партнера и танец. Разумеется, танцевать с завязанными глазами было неудобно. Но скоро я понял, что смысл заключался не в танце.
— А теперь, — услышал я над ухом голос Нуры, — попробуй меня найти.
Я обычно хорошо чувствовал чье-то присутствие рядом, но поймать Нуру оказалось не так-то легко. Как только я касался ее, она ускользала, оставляя мне один из предметов своей одежды. В какой-то момент я взял ее за запястья и уже был уверен в том, что вышел из этой схватки победителем, но Нура ловко вывернулась и оставила у меня в руках свои перчатки.
— Я сбился со счета, — рассмеялся я, когда она отдала мне свою цепочку. — Когда я могу признать свое поражение, оставив при этом незапятнанной свою честь?
Как и в самом начале, Нура оказалась у меня за спиной. Она сняла с моих глаз повязку и убрала ее, проведя шелком по моей шее.
— Уже сейчас, — сказала она. — Но я буду рада, если ты захочешь взять реванш.
Почти всю сознательную жизнь английский был моим вторым языком, и я знал его в совершенстве, но не владел им так, как французским. Не потому, что знал недостаточно слов или мало читал, а потому, что был уверен: есть много вещей, о которых лучше говорить по-французски. Ни на одном языке не получится так тонко описать ощущения, испытываемые при близости с женщиной. Конечно, иногда в постели я мог сказать пару слов или фраз на родном языке, но делал это, скорее, от переизбытка эмоций, а не в попытке точнее себя объяснить. Сейчас я мог свободно объяснить женщине, что я чувствую, рассказать, используя самые близкие мне слова — и рассказать не в общих чертах, а поговорить о самых незаметных оттенках ощущений, и так откровенно, как хотелось нам обоим.