– Наверное, скоро придёт весна
В одну из северных стран[3]…
Холодный апрель. Горячие сны.
И вирусы новых нот в крови[4]…
– Вирусы новых нот? Везёт же некоторым, а вот меня, похоже, творческая лихорадка оставила навсегда… – почему-то мне захотелось быть с этим молодым человеком откровенной и не сдерживать того, что накопилось на сердце. – Стихи не приходят, проза тоже не идёт, хоть сдохни!
– Всё будет хорошо, только ты не плачь.
Скоро, скоро, ты только не спеши[5]...
Поэты живут. И должны оставаться живыми[6].
Его добрые глаза были доверчивы и по-детски наивны. Лицо напоминало кого-то, только вот я никак не могла вспомнить кого, будто я была знакома с ним, но давным-давно.
Буквально после нескольких минут разговора, парень перестал казаться мне простоватым и чересчур щуплым. Теперь я разглядела его красоту, которая светилась изнутри. Особенно удивили его необыкновенные лиловые глаза оттенка полевых колокольчиков.
На все вопросы новый знакомый находил подходящие цитаты из своих текстов. Так я догадалась, что вовсе не заплутала во дворах, а попала в некое межмирье.
От моего визави я узнала, что этот двор – специальное место, не ад и не рай, а пристанище для погибших музыкантов (тогда я ещё надеялась, что это просто красивая поэтическая метафора…). Здесь каждый нашёл «свою стаю», а ещё, что в бокалах у них нет ни капли алкоголя, даже жажду это питьё не утоляет… не то что похмелье.
Петь и играть тут дозволено только всем разом, пока не научатся слушать друг друга, но пока это мало кому удавалось. Практически никому. И лишь ему, да ещё нескольким счастливчикам разрешается выходить отсюда. Однако парень жутко скучал по «братишкам», вот и забредает сюда частенько повстречаться со старыми друзьями.
На мой вопрос: «Кто ты?» он ответил сначала пространно…
– Не умею ковать железо я –
Ох, до носу мне чёрный дым!
На второй мировой поэзии
Признан годным и рядовым[7].
– Назовись, пожалуйста, конкретнее… – не унималась я, где-то в глубине души понимая, что стыдно не знать его… горько не помнить…
– Психически здоров. Отвык и пить, и есть.
Спасибо, Башлачёв. Палата номер шесть[8].
Хочешь подарю стихотворение?
Прочитаешь будто бы своё.
Как молитву на моё успение
Будет вторить в небе вороньё…
Именно с этого предложения и начинался стих, который он, видимо из жалости, захотел мне презентовать.
Он декламировал, начав на полутонах, но по мере чтения распаляясь всё сильнее и сильнее, пока от него не хлынула такая энергия, что мне показалось: сейчас вот-вот полетят искры. В моей голове вспыхивали микровзрывы. Стихотворение было слишком длинным и столь много яростных чувств было в нём сконцентрировано, как в баллоне сжиженного газа… что, после, очнувшись, я, увы, не могла припомнить ничего, кроме одной его строки: «Этот крик отчаянный до рвоты. И у раны рваные края…».
Осталось только воспоминание о том необычном состоянии сопричастности к некому Высшему. Сердце разрывалось от жалости ко всем на свете людям. А тот невероятный парень, проникнув в мою голову, ещё долго продолжал захлёбывающейся скороговоркой то ли петь для меня, то ли молиться:
– Отпусти мне грехи! Я не помню молитв.
Но если хочешь – стихами грехи замолю,
Но объясни – я люблю оттого, что болит,
Или это болит оттого, что люблю?[9]
Не надо, не плачь. Сиди и смотри,
Как горлом идёт любовь[10].
Помню, потом он повёл меня куда-то вглубь дворов, туда где было безлюдно. Когда мы протискивались сквозь толпу, я заметила, с каким почтением и почти преклонением относятся к нему окружающие. Мы вышли на площадку недостроенного дома. Среди строительного неуюта он показал мне обычную картонную коробку. По тому, как осторожно, с нежностью он открывал её, и по загадочному свету, которым сияли его глаза, я догадывалась, что в коробке должно быть спрятано нечто очень важное.
Действительно меня ожидал сюрприз: в коробке притаившись лежал пятнистый, игрушечных размеров живой оленёнок. Мой спутник вдруг с горечью и надеждой прошептал: