Дарья Золотова
Ночь между июлем и августом
Вино и хлебный нож
Рита сунула палец меж губ, тщательно промазывая их помадой. По поверхности пыльного зеркала расплывалось алое пятно её рта. Всю остальную Риту — русые волосы сероватого оттенка, бледное лицо, начинающееся узким прыщавым лбом и кончающееся треугольным подбородком, блёклые глаза цвета талого снега — видно было гораздо хуже. Рита улыбнулась отражению — не так, как в жизни, а как хотела бы в жизни, — и хищно красный рот напротив её взгляда изогнулся, дрожа. Рита потянулась за тушью, чтобы сделать себе взгляд под стать этому рту — и вдруг что-то тяжело упало в соседней комнате, а затем мужской голос — несомненно, голос Марка — произнёс на выдохе: «Т-твою м-мать!» И потом ещё: «С-сука!»
Рита не почувствовала, как разжались пальцы, но тушь как-то проскользнула меж них, и ковёр впитал звук и растекающееся пятно темноты.
Она была не одна в квартире — в чужой квартире. В Лилиной квартире.
Аккуратными мелкими шажками Рита добралась до двери и, приоткрыв её, вероломно скрипучую, в половину тела, протиснулась в коридор. Выкатиться из него на лестничную клетку столь же бесшумно у неё бы не вышло, и потому Рита просто замерла, отупелым взглядом обводя нежилую, отдающую металлом гладкость современно отремонтированных стен, скользкий даже на вид кафель на полу, всей поверхностью радостно отражающий электрические блики, чистейше белый и чистейший… но тут взгляд запнулся о маслянисто блестящее алое пятно посреди чиста пола. Пятна было два. Пятна было три. Пятна было… пятен было много. Неровной, но отчётливо сложившейся дорожкой, точно хлебные крошки в сказке, они тянулись к двери кухни. Дверь пришла в движение, казалось, едва стоило Рите это понять, и она застыла, покорно позволив дверному проёму раскрыться и исторгнуть в коридор Марка.
В руке Марк сжимал нож. Нож был ал, и алое капало с него, продолжая плавную линию неровными беспорядочными мазками. Пахло ржаво и солоно, и оттого брыкалась тошнота в Ритином горле, просилась наружу.
— Рита? — спросил Марк, и его брови приподнялись: они единственные казались живыми на маске неподвижного в остальном лица. — Ты к Лиле? Она сегодня на вечеринке, ты же знаешь.
— Я забыла, — сказала Рита, заставляя себя глупо улыбаться, растягивая губы клоунски, до боли, — но теперь, кажется, вспомнила. Ты же тоже вроде должен быть с ней? Привет, Марк.
Марк мягким движением передёрнул плечами, скрытыми за свитерной толщей. Свитер был уютный, из тех, что любят называть «уродливыми», хотя они празднично-прелестны — зелёные ряды тщательно провязанных ёлочек на синем фоне зимней ночи. Свитер тоже успел несколько пропитаться алым — на синем не было видно алого, было видно только, что синий цвет по краям набух и налился загустевшей темнотой. Но Рита знала, что это оно — оно, алое.
Давай, скажи это, скомандовала она самой себе внутри своей головы. Ну? Кровь.
— Я не пошёл, — столь же мягко, неестественно спокойно сказал Марк. — Лиличке хотелось повеселиться как следует, я бы только мешал. Красивый макияж.
Только тут Рита осоловело вспомнила о своих выкрашенных в кричаще-красный губах.
— Спасибо, — почти на автомате выговорила она. — Красивый нож. Ты… ты готовишь что-то, да?
Он резво задвигал улыбающимся, соглашающимся ртом, и Рита почувствовала, какое облегчение задышало в нём. Лицо ожило и налилось румянцем довольства.
— Это для Лилички, — сказал он так, точно держал во рту нечто необыкновенно сладкое. — Я немного разлил вино, прости за беспорядок. Читал в интернете, как открыть вино ножом.
Рита вторила его смеху. Внутри у неё всё дальше и дальше разверзалась ледяная полость.
У вина не бывает такого маслянистого блеска. От вина не бывает такого запаха. Только последняя дурочка поверила бы ему насчёт вина. К счастью, Рита считалась последней дурочкой. Только потому, скорее всего, она до сих пор оставалась жива.
— Хочешь, подождём её вместе? Проходи, пожалуйста, в зал, я принесу тебе вина.
Рите, наверное, стоило отказаться — но тогда Марк мог бы что-то заподозрить. А в руке у него по-прежнему был нож.
Первым был запах: гель для укладки и духи, залитые в углубление её длинной белой шеи. Потом были струи пышных, эффектно завитых волос, стекающих от её щеки прямо к Лилиной, ниспадающие в Ритину тетрадку с конспектами. Не решившись отодвинуть чужие волосы своей рукой, Рита полуобернула голову и наконец увидела Лилю.
— Тань, я с тобой посижу сегодня? — Даже изо рта у неё, казалось, пахло чем-то сладким, кружащим голову: розами и кремовыми розочками на пирожных.