Через пустоту она обратилась к долговязому веснушчатому Аттиле Томашеку, так старавшемуся загладить перед ней военную резкость сограждан. К Аттиле, отцу восьмерых детей, посвятившему себя только их воспитанию. В зеленое буйство ее души вплелась раскидистая береза о многих стволах на одном корне. И каждый отросток гремел своей, особой песней…
Так, одного за другим призывая колонистов, она получала энергичные дружеские ответы, собирала в своей телесной оболочке волю десятков людей и необоримую мощь леса.
Время было сжато, спрессовано до полной неподвижности. В яме экрана застыл округлый лоб крейсера, озаренный новой фиолетовой молнией.
Выстрел не достиг цели.
Волевой заряд, собранный Виолой от людей и деревьев, сокрушительно рухнул на биомашину. Вихрь токов взорвал кристаллы, немым песком осыпалась их чаща, подобная коралловому рифу. Корабль умер. Земная гостья пощадила лишь систему, поддерживавшую питательный бульон в камере с «экипажем».
Потом Виоле много раз снился этот сон. Женщина, которой не существовало, блондинка в розовом комбинезоне, с криком бежит по кольцевому коридору крейсера под зловещий вой экстренного ускорения. Ее дети, полугодовалые близнецы, единственные, кого пощадила катастрофа, внезапный удар жесткого излучения звезды. На время полета несмышленышей спрятали в специальный сверхзащищенный бокс. Последняя, отчаянная мольба женщины обращена к кораблю: сохрани! Сбереги от любой опасности!
Взрослые переселенцы погибли, их трупы истлели в каютах и на постах, а крейсер, оставшийся без экипажа, выполнил приказ матери. Слишком хорошо выполнил. Почти девятнадцать лет в искусственной среде. Ровесники Хорхе, вялые, белесые, словно черви, способные только расти в длину. Силовые коконы вокруг них — и вечная, застывшая на пределе яркость механического раба, расстреливающего всех, кто приближается, кто пытается проникнуть на борт и, следовательно, представляет возможную угрозу хранимым…
Кто виноват? Никто. Аркадцы повредили ходовую часть, и взбесившийся дракон воевал с целой планетой. Теперь его врагом стало каждое живое существо. Смутным наитием постигнув родство людей и деревьев, он жег леса, целые материки обращал в пустыни. Ах, высокосовершенный крейсер! Кто, когда мог предусмотреть для тебя подобную ситуацию?..
Великовозрастные младенцы во власти сатанинской няньки, да в самом ли деле нам уже не грозит такое будущее? Не слишком ли мы надменны в своей непогрешимости, вечно юные олимпийцы? Не пора ли приобрести немного смирения и поучиться даже у тех, кто не обладает техническим потенциалом нашего чудовищного околосолнечного города — Кругов Обитания? Кто идет иным путем, быть может, слишком узким, но самостоятельным?
Бедная перепуганная мать, вызвавшая джинна, мы не осудим тебя. Мы только станем более осторожными…
Белая в тончайших свилях, словно пронизанная нервами, мраморная стела. Две ступени. Аккуратный холмик горит только что посаженными пионами.
— До сих пор я никак не могла понять, почему на Земле так долго продержался обряд похорон, — сказала Виола, решив, что молчание длилось больше чем достаточно.
— А сейчас поняли? — спросил Сократ. Они стояли рядом, не глядя друг на друга, снова и снова перечитывая тройное имя, высеченное на стеле, и две даты — промежуток между ними восемнадцать лет.
— Я, кажется, окончательно поняла вас. Аркадию.
— Вот это самое главное, — с еле уловимой иронией кивнул старик. — Кто из ваших… вернее, тогда еще наших мудрецов сказал: истина подобна источнику, к которому идут с разных сторон; все дороги верны, если они приводят к источнику?
— Не совсем так, — чуть задумавшись, ответила Виола. — Боюсь, что к истине можно прийти только по нескольким дорогам сразу…
— Значит, не оставите нас в покое?
— Нет, — виновато сказала она. — Мы — человечество, понимаете? Не Земля, не Аркадия, а…
— Несчастные дети, — без видимого перехода прошептал Сократ.
— Почему же несчастные? Их бесконечность будет короче на два десятка лет, чем у нас с вами, но разве от этого она перестанет быть бесконечностью?