Микола не успел слова сказать — она уже поцеловала его жадно, глубоко, прижимаясь всем телом. И в поцелуе этом был вкус мёда и полыни, сладость и горечь смерти. Руки её скользнули под его свитку, нашли уже поднявшееся от желания естество и обхватили крепко, но нежно, словно когти, скрытые под бархатом.
Он на мгновение остолбенел. Но какая-то сила подбросила Миколу — он ответил с жаром, забыв о страхе: сорвал с неё мокрую сорочку, впился губами в шею, где пульсировала горячая жила, а кожа веяла холодным мрамором гробницы. Потом в грудь — соски были твёрдыми, как вишни и приторными на вкус. От них веяло лёгким морозом, что заставлял дрожать не только от похоти, но и от ужаса. Марта застонала тихо, чтобы не разбудить остальных. Но стоны её были такими, что эхом отзывались в голове, словно шёпот демонов. У спящих бурсаков во сне, верно, тоже всё встало, а сердца сжались от предчувствия беды.
Она повалила Миколу на спину, оседлала, направляя его в себя. Была она горячая внутри, как адский котёл, влажная и тесная — будто впервые, или словно вечная девственница, питающаяся мужской силой. Медленно опустилась, принимая его всего, и начала двигаться: сначала плавно, круговыми движениями бёдер, что гипнотизировали, как колдовской танец, потом быстрее, глубже, впиваясь ногтями в его грудь, оставляя следы, что кровоточили, но не болели.
Микола держал её за бёдра, встречая каждый толчок и поймал себя на мысли, что боится не её, а того, что сам не отпускает рук. Что заворожённо глядит, как её грудь колышется в такт, как волосы падают на лицо, а в глазах мелькают тени — то ли от луны, то ли от тех, кто смотрит из потустороннего мира. Она наклонилась, поцеловала его, куснула за губу до крови, и прошептала:
— Тише... не буди друзей... пока. Но знай, бурсачок: я могу забрать не только тело, но и душу...
Когда удовольствие стало невыносимым, Марта ускорилась, сжимая его внутри себя с неимоверной силой. Микола почувствовал: жизнь его утекает в неё волна за волной, вместе с тем что-то чужеродное входило обратно. Она зажала ему рот холодной ладонью, а сама задрожала в вожделении — тело её выгнулось, глаза закатились, показав белки с зелёными прожилками. Горячая волна прошла по ней, а по нему — дыханием смерти холодная. В момент блаженства привиделось, что её кожа на миг заблестела чешуёй, а за спиной мелькнула паутина, как крылья летучей мыши. Тени корчились в агонии. Микола не выдержал — излился в неё долгим, мощным потоком, прижимая к себе так, что сено под ними вздыбилось и заскрипело — пошёл дым...
После она лежала на нём, тяжело дыша, целуя шею. И в каждом поцелуе был намёк на укус.
— А теперь... разбуди своих товарищей, — прошептала Марта с лукавой улыбкой, в которой сквозила вечная голодная бездна. — Я ещё не насытилась. И помните: это ночь, когда живые встречают мёртвых...
И действительно — проснувшись, Дмитро и Иванко увидели обнажённую пани, сидящую верхом на их друге. Её глаза горели в темноте. Было понятно — ночь только начинается. Страх сковал их. Но желание было сильнее — неземная красота манила, обещая рай, смешанный с адом.
До самого рассвета в хлеву было жарко, как в аду... сладко, как в раю, и страшно, как в могиле. Пани Марта брала их по очереди, потом двоих сразу, потом всех троих — умелая, ненасытная, она хотела выпить из них всю молодую силу, всю душу. Её тело менялось в полумраке: то мягкое и тёплое, то холодное и твёрдое. Стоны эхом отзывались в ветре за стеной, где выли невидимые твари...
А когда петухи пропели и небо стало светлеть, она встала, накинула сорочку, что теперь казалась саваном. Побледнела и сказала голосом, звенящим как надтреснутый колокол:
— Идите себе с Б-гом, бурсаки. И никому ни слова... А то вернусь ночью, под луной полной, и заберу вас совсем. Туда, где нет рассвета.
Обессиленные они ушли на дрожащих ногах, с блаженными улыбками на лицах, но с ужасом в глазах. Петухи проводили их молча...
Всю дорогу до дому бурсаки не проронили ни слова — потому что рассказать такое было невозможно, а забыть — и того подавно. Только по ночам им снятся зелёные глаза, манящие в бездну. Просыпаются они в холодном поту, с желанием и страхом, смешанными воедино...
…А Фома Бойко, статный бурсак с чёрными смоляными усами, переступил порог горницы, и дверь за ним затворилась с таким скрипом, будто сама не хотела впускать живого в это место.
В горнице было тепло, даже душно, но тепло это было не от печи — печь давно остыла, а от чего-то иного, что висело в воздухе тяжёлым, сладким туманом. Посреди комнаты на лавке стоял открытый гроб, дубовый, чёрный, обитый внутри красным штофом, уже выцветшим до цвета запёкшейся крови. В гробу лежал покойник — отец пани Марты, старый сотник Григорий. Лежал он прямо, руки сложены на груди, лицо восковое, но спокойное, будто спит. Только глаза были открыты — мутные, серые, и смотрели прямо в потолок, не мигая.