Свечи горели по углам — четыре толстые восковые свечи, и пламя их не колыхалось, хотя сквозняка не было. Стоял запах ладана, мёда и чего-то тухлого, будто под полом давно лежит дохлая крыса.
Пани Марта подвела Фому к гробу, сама встала напротив, по ту сторону.
— Читать надо, бурсачок, — тихо сказала она. Голос её в горнице звучал иначе: глуше, ниже, будто из-под земли доносился. — Псалтырь над отцом моим. До первых петухов. А я рядом посижу… присмотрю, чтоб ты не заснул.
Фома перекрестился, открыл принесённую с собой книгу — старую, потрёпанную Псалтырь — и начал читать вслух. Голос его сначала дрожал, но потом выровнялся. «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых…»
А пани Марта сидела на лавке у стены, подперла щёку рукой и смотрела на него не отрываясь. Глаза её в свете свечей казались совсем чёрными, зрачки расширились, зелень пропала. Длинная русая коса лежала на плече, и кончик её шевелился сам по себе, будто живой.
Читает Фома псалом за псаломом, а в горнице становится всё теплее. Пот по спине катится. Он украдкой глянул на покойника — и обмер: рот сотника был приоткрыт, и казалось, что тот тихо дышит. Нет, показалось. Продолжал читать.
Прошёл час, может, два. Голос Фомы начал хрипеть. Пани Марта встала, подошла бесшумно, как тень, и подала ему кувшин с водой.
— Пей, — сказала. — Горло пересохло.
Он пил жадно. Вода была холодная, сладкая, с привкусом мяты и чего-то ещё — горького, тяжёлого. Как только отпил, в голове зашумело, а в теле разлилась истома.
Марта снова села, но теперь ближе — почти рядом. И тихо запела. Не по-церковному, а каким-то старым, тягучим напевом, будто колыбельную ведьма поёт над зыбкой с младенцем, которого собирается подменить.
Фома читал дальше, но слова уже путались. Он чувствовал, как взгляд её скользит по нему — по шее, по груди, ниже. И каждый раз, когда он поднимал глаза, она улыбалась той самой улыбкой — запоздалой, будто лицо её не успевало за мыслями.
Вдруг свеча у изголовья гроба затрещала и погасла. В горнице стало темнее. Фома вздрогнул.
— Не бойся, — прошептала Марта. — Это он благодарит тебя… за молитву.
И тут Фома увидел: рука покойника, лежавшая на груди, медленно, очень медленно сдвинулась. Пальцы разжались. Он хотел вскрикнуть, но голос пропал.
Марта встала, подошла к гробу, наклонилась и поцеловала отца в лоб. Потом повернулась к Фоме.
— Устал, бурсачок? — спросила нежно. — Присядь рядом со мной. Отдохни немного. Покойник не осудит.
Фома хотел отказаться, но ноги сами понесли его к лавке. Он сел. Марта придвинулась вплотную. Плечами коснулась. Рука её легла ему на колено — холодная, но от этого холода по телу пошло жаром.
— Ты сильный, — прошептала она ему на ухо. — Широкий в кости. Такой мне и нужен…
И поцеловала. Не так, как целуют живые — жадно, глубоко, впиваясь, будто хотела выпить дыхание. Фома попытался отстраниться, но руки её обвили его шею, как змеи, и сил сопротивляться не осталось. В голове кружилась та сладкая вода, тело горело.
Она потянула его за собой — на пол, на разостланный овчинный тулуп у печи. Сорвала с него свитку, рубаху. Кожа её была мраморно-холодная, но под ладонями горела, будто внутри огонь адский. Грудь высокая, тяжёлая, соски твёрдые, как ледяные шипы. Он впился в них губами — и почувствовал вкус крови: она куснула себя, чтобы сладости прибавить.
Марта стонала тихо, по-звериному, царапая ему спину. Потом оседлала его, как всадница чёрного коня, и приняла в себя — глубоко, до самого сердца. Была она внутри тесная, горячая и вместе с тем холодная, будто лёд в кипятке. Двигалась медленно, круговыми движениями бёдер, и каждый круг отнимал у Фомы кусочек жизни. Он видел, как глаза её светятся в темноте зелёным, как у кошки, как волосы её распустились и шевелятся, обвивая его лицо.
— Смотри на меня, — шептала она. — Смотри и отдавай всё…
И он смотрел. И отдавал.
А в гробу сотник лежал и тоже смотрел — глаза его теперь были открыты широко, и в них отражалось то, что творилось на полу. Казалось, он улыбается.
Марта ускорилась. Ногти её впились в грудь Фомы, оставляя кровавые борозды. Она выгибалась, запрокидывала голову, и в этот миг Фома увидел: за спиной её мелькнула тень с крыльями, огромными, перепончатыми. Тень легла на стену, закрыла свет свечей.