– Кто? – спросил Дик, но, прежде чем тот успел ответить, режиссер подскочил к ним.
– Кто это под мухой – сами вы под мухой, наверно! – Он стремительно повернулся к Дику, как бы призывая его в судьи. – Вот, видали? Как только напьется, так у него все другие под мухой, и как еще! – Он метнул на проводника еще один свирепый взгляд, потом захлопал в ладоши:
– Все на площадку – начинаем работать!
Дик чувствовал себя словно в гостях у большого и суматошного семейства.
Какая– то актриса подошла к нему и проговорила с ним минут пять, принимая его за актера, недавно приехавшего из Лондона. Обнаружив свою ошибку, она обратилась в бегство. Почти все, имевшие отношение к съемке, смотрели на остальное человечество либо сверху вниз, либо снизу вверх, причем сверху вниз чаще. Но все это были смелые, трудолюбивые люди, неожиданно выдвинувшиеся на видное место в стране, которая целое десятилетие хотела только, чтобы ее развлекали.
Снимали до тех пор, пока солнце не заволокло дымкой – прекрасное освещение для художников, но не для кинокамеры; то ли дело прозрачный калифорнийский воздух. Никотера проводил Розмэри к машине и что-то ей сказал на ухо, прощаясь, – но она даже не улыбнулась в ответ.
Дик и Розмэри позавтракали в «Castelli del Caesari» – великолепном ресторане на холме, с видом на развалины форума неизвестно какого периода упадка. Розмэри выпила коктейль и немного вина, а Дик выпил достаточно, чтобы его чувство смутного недовольства собой улетучилось. Потом они вернулись в отель, оживленные и счастливые, полные какого-то радостного спокойствия. Она захотела, чтобы он взял ее, и он ее взял, и то, что началось детской влюбленностью на морском берегу, получило наконец завершение.
21
Вечером Розмэри опять была занята – праздновали чей-то день рождения. В вестибюле Дик повстречал Коллиса Клэя, но ему хотелось пообедать без собеседников, и он тут же выдумал, будто его ждут в отеле «Эксцельсиор».
Но он не отказался зайти с Коллисом в бар, и после выпитого коктейля его смутное недовольство собой отлилось в четкую и определенную форму: пора возвращаться в клинику, прекратить прогул, который больше ничем нельзя извинить. То, что повлекло его сюда, было не столько влюбленностью, сколько романтическим воспоминанием. Одна у него любовь – Николь; пусть нередко ему и тяжело с ней, а все-таки она его единственная настоящая.
Проводить время с Розмэри значило потворствовать своим слабостям; проводить его с Коллисом значило умножать ничто на ничто.
У входа в «Эксцельсиор» он столкнулся с Бэби Уоррен. Она широко раскрыла свои большие красивые глаза, – точь-в-точь те камушки, которыми любят играть дети.
– Я думала, вы в Америке, Дик! А Николь тоже приехала?
– Я вернулся в Европу через Неаполь.
Траурная повязка на его рукаве заставила ее спохватиться:
– Глубоко сочувствую вашему горю.
Деваться было некуда, обедать они пошли вместе.
– Рассказывайте, что у вас слышно, – потребовала она.
Дик по– своему изложил ей события последних месяцев. Бэби нахмурилась; ей нужно было взвалить на кого-то ответственность за надломленную жизнь сестры.
– Вы не думаете, что доктор Домлер с самого начала не правильно ее лечил?
– Методы лечения тут довольно трафаретные – хотя индивидуальный подход к пациенту, разумеется, имеет значение.
– Дик, я, конечно, не специалист и не берусь давать вам советы, но, может быть, ей полезно было бы переменить обстановку – вырваться из больничной атмосферы, жить так, как живут все люди?
– Вы же сами настаивали на этой клинике. Говорили, что тогда только перестанете беспокоиться о Николь…
– Ну, потому что мне не нравилась та отшельничья жизнь, которую вы вели на Ривьере, – забились куда-то в горы, далеко от людей. Я вовсе не предлагаю вам вернуться туда. Почему бы вам, например, не поехать в Лондон? Англичане – самые уравновешенные люди на свете.
– Напрасно вы так думаете, – возразил он.
– Не думаю, а знаю. Я достаточно хорошо изучила их. Сняли бы себе на весну в Лондоне дом – у меня даже есть на примете прелестный домик на Талбот-сквер, который сдается со всей обстановкой. Вот поселились бы в нем и жили среди здоровых, уравновешенных англичан.
Она бы еще долго пересказывала ему обветшалый пропагандистский репертуар 1914 года, но он со смехом прервал ее:
– Я недавно читал один роман Майкла Арлена, и если это…
Она уничтожила Майкла Арлена одним взмахом салатной ложки.
– Он пишет только про каких-то дегенератов. А я имею в виду достойных, респектабельных англичан.
Но в воображении Дика место так легко отвергнутых ею друзей заняли те безликие иностранцы, какими кишмя кишат небольшие отели Европы.