Валерий мало-помалу начал раздражаться. Визитерше явно хотелось поговорить, вспомнить покойную, а ему больше всего хотелось есть. И не от какого-то исключительного бесчувствия, а просто потому, что утром он с похмелья проспал службу и не успел позавтракать. Отпуск на работе по случаю похорон ему не дали – Валерий и так был на плохом счету, а начальство сентиментальностью не отличалось и никаких законов не признавало. Охотнее всего его бы просто уволили.
Наконец хозяин предложил гостье поужинать с ним. Как у него вырвалось это приглашение – Валерий сам не понял. Но после поминок осталась водка, хотелось похмелиться, а делать это в одиночку неудобно. Тем более что женщина так переживает…
Но та неожиданно отказалась помянуть покойницу. Помявшись, гостья попросила разрешения немного посидеть в одиночестве – вот на этом диванчике. Она просто попьет воды и немного придет в себя. Валерию не очень хотелось оставлять женщину одну – все-таки он был с ней незнаком, хотя она утверждала, будто знает его. Но все-таки пришлось согласиться.
Валерий наскоро перекусил, выпил рюмку-другую, отрезал кусок подсохшего пирога. Все это время он прислушивался к тому, что делает в комнате гостья, и пытался вспомнить, где и когда они могли видеться. Ему казалось, что она должна быть его ровесницей. Может быть, в детстве? Она называла его мать просто Машей, и это немного озадачивало Валерия. Так же, как озадачивала и раздражала его манера Тамары звать свекровь просто по имени. Ему казалось, что это ненормально, но Тамара в ответ смеялась:
– Я не могу называть ее Марией Игоревной. Так звали мою классную руководительницу.
Так ничего и не вспомнив, Валерий вернулся в комнату и снова пригласил гостью к столу. Она к тому времени вполне пришла в себя. Во всяком случае, он застал ее возле книжного шкафа, с каким-то увесистым томом в руках. Увидев его, женщина смутилась и сказала, что ей получше, но ни есть, ни пить она все равно не хочет, спасибо за приглашение.
«А чего же ты хочешь?» – подумал он, начиная злиться. И прямо спросил, чем может помочь. Если нужны координаты кладбища и могилы – он готов их дать прямо сейчас.
Женщина смутилась:
– Да, конечно, нужны. Только я хотела спросить еще кое о чем. Маша ничего для меня не оставляла?
Он насторожился:
– Для вас? А вы кто?
Но она как будто не заметила вопроса.
– Понимаете, я недавно кое-что передала ей на сохранение, а она вдруг погибла… Небольшой сверток, вы должны были его заметить…
И тут Валерий окончательно уверился, что перед ним мошенница. Женщина требовала отдать то, что ей точно не принадлежало, и более того – никогда не существовало. Никакого свертка его мать домой не приносила и вообще не брала на хранение вещи чужих людей. Так он и заявил подозрительной даме, жалобно смотревшей на него сквозь стекла очков. И ему вдруг почудилось, что зрение у нее в полном порядке, а стекла в оправе – самые обыкновенные.
И тогда Валерий попросил ее назвать свое имя. Он не может ей ничего отдать, пока не узнает, с кем имеет дело.
Она страшно взволновалась:
– Все-таки она принесла сюда мой сверток?! Пожалуйста, отдайте мне его!
– Как вас зовут? Что-то не помню, чтобы мы были знакомы! Откуда вы знали мою мать?
Женщина прикусила нижнюю губу – ему потом часто вспоминался ряд ровных блестящих зубов, блеснувших на алой помаде. Она была накрашена до странности ярко, и ему с первого взгляда показалось, что это ей несвойственно. Женщина выглядела странно и как будто непривычно для себя самой. И эти бесполезные очки! Он слишком долго жил с близоруким человеком, чтобы теперь не опознать подделку.
– Ну вот что, хватит, – твердо сказал Валерий. – Или вы сейчас уходите отсюда, или я звоню в милицию.
– Ну зачем же так!
– Назовете вы свое имя или нет?
Вместо ответа женщина стала рыться в своей сумке, а затем с нелепой улыбкой объявила, что забыла паспорт.
– Мне не паспорт нужен, а имя!
– Вы же не поверите на слово, – жалобно сказала она.
И в самом деле – теперь он бы ей не поверил. Вот если бы гостья представилась сразу, тогда бы у него никаких вопросов не возникло. Неизвестно, чем бы кончилось это противостояние – Валерий безуспешно попытался объяснить, что ничего не отдаст, поскольку не знает, о чем идет речь, женщина умоляла… Но тут наконец вернулась Лика.
Едва узрев в своем доме ярко накрашенную, хорошо одетую особу никак не старше тридцати лет, девушка превратилась в олицетворенный упрек. Она кротко посмотрела на сожителя своими жалобным бесцветными глазами и молча ушла на кухню. Однако грохот посуды, тут же раздавшийся оттуда, не соответствовал ее кроткому взгляду.