И все трое оказались в холодной, нетопленой прихожей. Или, вернее сказать, — в сенях. Свет слабо проникал сюда из маленького занавешенного линялой тряпицей окошка. Сени от пола до потолка были забиты каким-то громоздким хламом. Остро пахло сыростью и мышами. Тамара невольно придвинулась ближе к Олегу, и он ощутил мягкое, горячее касание ее шубы. Нашел в глубине меха тонкие пальцы, и они быстро, тайно ответили ему нервным, сухим пожатием.
— Нас ждут, поэтому открыто, — пояснил Семен Федорович, осторожно пробираясь к дальней двери. — Звонка-то нет.
— Я здесь, Сема, здесь, — неожиданно отозвался из глубины дома странный, какой-то невнятный голос. Казалось, заговорила сама избушка — растягивая и пережевывая слова, не делая между ними четкой границы. Дальняя дверь отворилась, и возникшая в проеме фигура приветливо поманила гостей войти.
Еще одни сени — крохотные, устланные рваным — явно с помойки — линолеумом. В углу — кованая чугунная вешалка, несколько огромных стеклянных бутылей и угрожающе накренившийся хилый табурет. Пол ощутимо уходил под уклон — казалось, визитеры спускаются в сырую вязкую темноту. Но тут вспыхнул свет, и они оказались в маленькой душной комнатке.
Олег не знал, куда смотреть — у него разбегались глаза, такое он видел впервые. И никогда бы не поверил, что подобный особнячок может уцелеть в самом центре Москвы, где земля на вес золота, а печное отопление приказало долго жить.
Треть комнаты занимал кафельный бок огромной печки. От него так и веяло стужей — Олег ненароком задел его плечом. Жарко в комнатке было потому, что в розетки были воткнуты шнуры от двух мощных обогревателей. Он взглянул на Тамару — у нее разгорелось лицо, она торопливо расстегивала шубу.
Комнатка была крохотной, не больше десяти метров общей площадью. Но потолок оказался высоким да еще украшенным лепниной. Все стены были сплошь увешаны картинами — как успел заметить Олег, довольно посредственными и явно современными. В основном это были пейзажи, среди которых затесались два-три натюрморта. Из прочей обстановки присутствовал низенький столик с гнутыми ножками и такое же приземистое, превосходно сохранившееся креслице. Обе вещи — явно из прошлого столетия, и, может быть, из этого самого особнячка. И конечно, в комнате наличествовал сам хозяин.
Это был бледный, какой-то отсыревший старичок с пустым младенческим взглядом голубых глаз. Несмотря на страшную жару, он был одет очень тепло — на плечах меховая жилетка, на ногах — коротко обрезанные валенки. Семен Федорович поздоровался с ним за руку и представил своих спутников:
— Вот эти молодые люди, Кирюша. Я тебе говорил.
Тот впился глазами ему в лицо, кивнул и перевел взгляд на гостей. Олег слегка поклонился. Он не знал, как себя вести, что подумать. Но чувствовал — если эта книга в Москве, ее настоящее место именно здесь. Он даже ощущал ее присутствие где-то в недрах особнячка.
Кирюша — в нем действительно было что-то детское — выжидательно смотрел ему прямо в глаза. Олег смущенно заговорил:
— Мы слышали, у вас есть эта книга, так вот…
Но Семен Федорович моментально его перебил:
— Не отворачивайтесь, он вас не слышит. Читает по губам.
— Говорите, пожалуйста, медленнее, — снова протянул этот глухой, невнятный голос, проглатывающий согласные и путающий звуки. На некоторых звуках его заедало, совсем так, как западает и долго звучит клавиша старого пианино. Гласные перетекали одна в другую, и понять что-либо было почти невозможно.
И тут вперед выступила Тамара. Отчетливо артикулируя, как будто занимаясь с нерадивым учеником, она коротко и толково объяснила цель визита. Кирюша обрадовался:
— Да, есть такая книга!
Тамаре пришлось перевести это для Олега. И в дальнейшем, что бы ни произносил хозяин особнячка, она быстрым шепотом передавала его слова Олегу. А тот говорил много и охотно, совсем не считаясь со своим физическим недостатком и с тем, что слушатели мучительно напрягались, чтобы его понять.
— Он говорит, что знает эту книгу, видел ее, — переводила Тамара.
Она раскраснелась — то ли от жары, то ли от волнения и совершенно вышла из роли равнодушно скучающей жены. Впрочем, и Олег обо всем забыл. При первом же взгляде на Кирюшу у него из головы вылетели все приготовленные для него легенды.