Наш пятиэтажный дом для ответственных работников «Вукоопспилки», был одним из немногих новых домов, построенных до войны в центральном районе Харькова. В 1935 году правительство Украины переехало в Киев и большинство сотрудников, в том числе и мой отец, уехало. Мы с мамой ждали, когда он устроится, чтобы тоже отправиться к нему.
Но за это время отец поссорился с председателем «Вукоопспилки», женой Постышева, и вынужден был уехать от ее преследований на другой конец страны — в Хабаровск. В 1936 году мы с мамой переехали к нему.
Но в апреле 1937 года отца арестовали и осудили по статье 58-7 УК (вредительство) на 8 лет пребывания в лагере, а мы с мамой вернулись домой в Харьков, в нашу старую квартиру, от которой нам оставили только одну комнату.
Дом, где мы жили, так называемый «новый» дом, был построен в глубине обширного двора, при въезде в который располагался «старый» дом — двухэтажный дворец бывшего фабриканта Харьина с шестиэтажной зубчатой башней.
«Старый» дом представлял собой две огромнейших, страшно запущенных коммунальных квартиры, по одной на этаже. По существу это были общежития, широкие коридоры использовались как кухни, кроме грязных вонючих туалетов, типа вокзальных, никаких удобств не было.
Наш переулок раньше так и назывался — Харьинским, и только после 1917 года был переименован в Саммеровский в честь какого-то революционера, о котором я ничего не знала, когда там жила, и не знаю теперь.
Переулок упирался в Мордвиновский спуск, один из нескольких крутых спусков, соединявших высокую правобережную часть города, где располагался центр, с низкой левобережной частью. Обе части разделялись речкой Лопань, узкой и грязной. Следует сказать, что город Харьков стоял на трёх небольших речках: Лопань, Харьков и Нетечь, и среди жителей была в моде поговорка «Хоть лопни, Харьков не течёт».
Наш дом стоял на самой бровке обрыва, и из окон нашей комнаты на втором этаже была видна вся левобережная часть города с Благовещенским собором, Центральным базаром, вокзалом, лесом вдали с бегущими на горизонте в облаках паровозного дыма поездами.
За «старым» домом был запущенный сад, заросший высоченными акациями. Весной сад утопал в белой кипени цветения, сопровождающейся одуряющим запахом. Двор «нового» дома с самого начала трактовался строителями, как придаток к «дому нового быта», и был по существу фруктовым садом, засаженным вишневыми, абрикосовыми, тутовыми деревьями, с цветниками, розариями.
Я росла в семье без мужчины. Отец мой сидел. Самыми близкими для нас людьми были младшая мамина сестра Люба с дочкой Эллой, отец которой дядя Йося в 1937 году тоже был арестован и только около года назад вернулся из заключения.
В нашей семье никто никогда не занимался спортом. В Харькове до войны, как мне казалось, спорт вообще был не в моде, ни спортивных залов, ни, тем более бассейнов в городе практически не было. Вероятно, они и были где-либо в новых районах, например, в районе Тракторного завода, но мы просто об этом не знали. Почти все школы размещались или в приспособленных зданиях или в зданиях дореволюционной постройки и тоже не имели своих спортивных залов. Я же жила в центре, где даже наш любимый Дворец пионеров не имел ни спортивного зала, ни бассейна. Я была активной девочкой, и мне нужно было куда-то девать свою энергию.
Я бегала на лыжах в Профсоюзном саду, каталась на коньках во дворе, но самое главное — санки. В зимнее время из-за своей крутизны Мордвиновский спуск был непроезжим, и вся окрестная ребятня собиралась здесь со своими санками. (На Мордвиновском спуске жила Людмила Гурченко, и мы с ней, вероятно, катались в детстве на санках с одной горки.) Мы лихо скатывались на поперечную Клочковскую улицу, по которой ходили трамваи и грузовики. К концу спуска санки развивали бешеную скорость, и нужно было, притормозив, в последний момент свернуть в сторону и свалиться в сугроб. Самые отчаянные смельчаки выезжали на Клочковскую улицу, рискуя попасть под трамвай.
Кроме того, был еще Дворец пионеров, бывший губернаторский дворец — прекрасное белое здание с колоннами на площади Тевелева (я опять не знаю, кто такой был Тевелев, чье имя носила до войны главная площадь Харькова). Здесь я посещала балетную студию, из которой меня, крепкую ширококостную девочку два раза пытались отчислить. Но каждый раз на просмотре я лихо танцевала темпераментную лезгинку, и меня оставляли. Мы должны были перейти со следующего года к занятиям на пуантах, и нам даже велели купить к сентябрю специальные туфельки. Но началась война, и моя балетная карьера сорвалась. Еще были занятия музыкой, которые я посещала в клубе имени Третьего Интернационала, расположенного в здании бывшей Главной городской синагоги на Пушкинской улице.