Через два дня мы переехали к маминому двоюродному брату Матвею (он с семьей останавливался у нас в Харькове проездом из Днепропетровска). Его свояченице, которая была каким-то видным партийным работником, удалось получить две смежные комнаты в городке одноэтажных бараков ЧТЗ. Комнаты были сухие, светлые, по тем временам семья дяди Матвея устроилась неплохо.
Наши хозяева терпеливо сносили нас, вшивых, нервных, изголодавшихся. Светлая вам память, дядя Матвей, вам и вашему кроткому семейству!
Челябинск был переполнен эвакуированными, жилья не хватало. При эвакопункте существовала специальная комиссия, которая занималась вопросами размещения. Мы приехали одними из самых последних, когда все, что возможно, было уже занято.
Комиссия принудительно уплотняла местных жителей, подселяя к ним целые семьи с детьми, иногда в проходные комнаты, а то и по две-три семьи в одну комнату. Население ненавидело эвакуированных, считая их виновниками своих бед. Могу с уверенностью сказать: утверждение, что местное население дружелюбно встречало эвакуированных — литературный штамп, рожденный советской пропагандой.
Через несколько дней после настойчивых, неутомимых поисков мама нашла нам жилье. В самом центре города на улице Кирова рядом с Главным почтамтом в деревянном двухэтажном, бывшем купеческом доме, где на каждом этаже было по коммунальной квартире, кухню второго этажа отдали нам. Она была проходной, поскольку главный вход был забит, и население квартиры пользовалось черной лестницей. Жильцы перетащили свои столики с примусами в коридор, Комиссия по размещению эвакуированных прислала плотников, выделила строительный материал, и нам поставили перегородку с дверью, выделив для прохода жильцов коридор.
Получилась отличная шестнадцатиметровая комната, высокая и светлая, с двумя большими окнами. Кроме того, от купеческой кухни нам достались плита и огромный во всю стену шкаф-стеллаж из темного дуба, где мы разместили наши пожитки — белье, одежду, посуду. Из привезенных с собой кроватей и ковров устроили что-то вроде двух диванов: ковер вешался на стену, а свободным концом, покрывая кровать, спускался до полу. Под кровати мы засунули чемоданы.
На окна повесили занавески, откуда-то, я не помню каким образом, у нас появился стол, который мы накрыли скатертью, табуретки. Стало очень уютно.
Свет в Челябинске подавался только в общественные здания и в некоторые жилые многоэтажные дома. В нашем доме электричество было отключено, и мы освещались коптилками, которые я наловчилась делать из молочных бутылок с широким горлышком. Из консервной банки вырезалась крышка с узкой дыркой-щелью, в которую помещался фитиль, пропущенный через плоский прямоугольный футлярчик. Банка подбиралась на помойке, керосин и фитиль покупались на рынке.
Удобств никаких в доме не было. Общий туалет располагался во дворе, там же была водоразборная колонка, которая зимой замерзала, и мы с Эллой с кастрюльками и бидонами (ведер у нас не было) ходили за водой к знакомым, живущим в благоустроенных многоэтажных домах. Чаще всего это было семейство Якова Леонтьевича Кругляка, того самого адвоката, который хлопотал по папиному делу, — он тоже оказался в Челябинске.
По сравнению с другими эвакуированными мы устроились совсем не так плохо. Главное, над нами не было хозяев; жильцы квартиры, не смотря на то, что лишились кухни, относились к нам дружелюбно. Основным недостатком нашего жилья была плохая изоляция перегородки, которая состояла только из двух слоев тонкой фанеры, набитой с двух сторон на деревянный каркас, и не имела никакого заполнителя. Все жильцы квартиры, а их было около тридцати человек, ходили мимо нас. Каждое слово, сказанное в комнате, слышали соседи, так же как и мы слышали каждый их шаг. Хуже всего было, когда сосед-выпивоха возвращался поздно домой и, чертыхаясь, на чем стоит свет, ругал понаехавших в город эвакуированных, понастроивших каких-то узких коридоров, так что нормальному человеку и не пройти. Он спьяну наваливался на нашу перегородку, которая трещала и гнулась под его тяжестью, а мы в страхе просыпались и потом долго не могли уснуть.
Но сосед напивался только в дни получек; в остальное время он был милым, даже застенчивым человеком. С его восемнадцатилетней дочкой Кларой мы были дружны. Она поражала нас тем, что зимой, в трескучие морозы в одной маечке выскакивала на улицу, чтобы выплеснуть помои. Но, как видно, добром это не кончилось — через два года, когда мы с мамой уже не жили в Челябинске, Люба нам написала, что Клара скончалась от туберкулеза легких.