Однажды к ним для переговоров приезжал Махно, с которым красные тогда «дружили». Отъезжая обратно, батька «по ошибке» прихватил вагон муки. И отца, как имеющего дар убеждения, послали к Махно вызволять этот вагон.
К самому Махно отца не пропустили, а принял его начальник контрразведки, знаменитый своей жестокостью Лёва Задов, в прошлом довольно известный одесский поэт.
Выслушав претензии красных к Махно, Задов сказал отцу:
— Если хочешь жить, сделай так, чтобы я тебя больше не видел.
Отцу, естественно, ничего не оставалось, как только быстрее ретироваться.
Когда он прибыл в свой штаб, Коллонтай, жена и соратница Дыбенко, а по существу его заместитель, раскричалась:
— Вот, посылают мальчишек! Сама поеду!
Взяла с собой секретаршу с пишущей машинкой; все они погрузились в пролётку, запряженную лошадью, и поехали на переговоры к Махно.
Вернулась Коллонтай одна, пешком, без секретарши с машинкой, без пролётки с лошадью, ну и, конечно, без муки.
Окончание Гражданской войны застало отца в Харькове. В это время в 1921 году был объявлен первый при Советской власти набор студентов в Харьковский университет. И отец при демобилизации получил направление туда на учебу. Он поступил на юридический факультет, где и встретился с мамой.
Они полюбили друг друга, поженились, и в результате родилась я.
Папа успешно работал юристом в Главном управлении «Укоопспилки» (Управлении союза потребительских коопераций), мама растила меня. Когда построили ведомственный жилой дом, нам дали на втором этаже две комнаты в трёхкомнатной квартире.
В 1934 году столицей Украины стал Киев, и туда переехало Главное Управление «Укоопспилки». Папа уехал пока один, а мне сказали, что мы тоже поедем в Киев, когда ему выделят квартиру.
Я уже писала выше, что отец, поссорившись с женой Постышева, руководителем «Укоопспилки», завербовался на Дальний Восток и поселился в Хабаровске, где стал работать в «Далькрайсоюзе» — аналогу украинской «Вукоопспилки». Он всю последующую жизнь считал, что это его спасло, поскольку, когда в 1937 году Сталин начал атаку на украинскую интеллигенцию, все его сослуживцы были расстреляны.
На Дальнем Востоке сталинский пресс был не таким сильным, как в Киеве, и папа получил «только» 8 лет лагерей. А после пересмотра дела ему сократили срок до 5 лет.
Выйдя из лагеря без единого зуба и с открытой формой туберкулёза лёгких, отец поселился в городе Канске, где стал работать начальником Юридического бюро.
В 1943 году мы с мамой переехали к нему в Канск, где я окончила среднюю школу и в 1947 году уехала в Москву. Там я поступила в Строительный институт Моссовета. Более подробно я пишу об этом в главе «Мои университеты».
После развенчания «культа личности Сталина» отец был реабилитирован, они с мамой вышли на пенсию и переехали в подмосковную Шереметьевскую, где недалеко от станции купили полдома.
У них с мамой была отличная старость. В Москве жили мы с мужем и нашим сынишкой. Родители получали приличную «хрущёвскую» пенсию и даже иногда могли позволить себе подкинуть нам деньжат. На всё лето внук вместе с домработницей переезжали к ним на дачу, а мы с мужем каждый день приезжали после работы. У родителей появился круг друзей. Мамин брат — дядя Марк, отсидев 10 лет в Воркутинском лагере, вначале переехал к ним в Канск, а после реабилитации — в Москву. Каждое лето они с женой Катюшей и их сыном Юрой снимали в Щереметьевке дачу. Вечером все обычно собирались у моих родителей на террасе, где до позднего часа играли в «преферанс». Часто на дачу приезжала мамина ещё гимназическая подруга Маруся, а также папины сёстры — тётя Яся и тётя Сана с семьями.
Отец дожил до 76 лет, пережив маму. Незадолго до смерти он мне говорил: «Какое же лошадиное здоровье было у меня, если я три раза болел тифом — один раз сыпным и два раза брюшным, перенёс три инфаркта, имел открытую форму туберкулёза лёгких, один раз болел цингой и два раза пеллагрой, и всё-таки дожил до моего возраста».
Моя мама родилась в украинском городе на Днепре — Екатеринославе, который после Октябрьской революции был переименован в Днепропетровск. Мамин отец, как и два его брата, были мужскими портными, получившими образование в Париже. У всех них на стене в огромной раме висел красивый диплом, написанный на французском языке. Это была довольно образованная еврейская семья, не очень патриархальная и даже, можно сказать, достаточно эмансипированная.
После знаменитого еврейского погрома 1905 года, кровавого и жестокого, отец мамы и его младший брат Матвей со своими семьями эмигрировали в США и поселились в Нью-Йорке. Там дедушка стал прилично зарабатывать. Старший его сын — дядя Марк пошёл в школу. В классе его посадили за одну парту с мальчиком-ирландцем, и дядя потом всю жизнь говорил по-английски с ирландским акцентом.