Пятилетний Яша и двухлетняя мама сидели дома при бабушке, которая почти сразу после переселения в Америку родила ещё одну дочурку — младшую мамину сестру Любочку. У дедушки было достаточно работы, держали чернокожую прислугу. Семья материально жила очень неплохо, но отца безумно мучила тоска по России. Не выдержав ностальгических настроений, дедушка настоял, чтобы семья вернулась на родину.
Но, после их приезда они поселились уже не в Екатеринославе, а в Харькове, где к этому времени жил младший брат отца — дядя Яша и, главное, никогда не было еврейских погромов. Брат дедушки Марк остался в Америке.
В советское время иметь паспорт, где, как у тёти Любы, в графе «место рождения» стояло — «Нью-Йорк», считалось, чуть ли ни преступлением, за которое можно было жестоко поплатится. И поэтому, когда у тёти Любы удивлённо спрашивали: «Вы что родились в Америке?», она спокойна отвечала: «Что вы! Нью-Йорк — это маленький городок на Украине, так же, как и Париж, Прага, Москва».
В 1917 году от рака желудка умерла бабушка, и четырнадцатилетняя мама вынуждена была взять на себя заботу обо всей семье, а маленькой Любочке она просто заменила мать.
Мама стала идейным руководителем всей семьи. Это по её настоянию все четверо детей её отца — бедного еврейского портного реализовали право получения высшего образования, которого были лишены при царской власти. В университете мама повстречалась с папой, они влюбились друг в друга и после окончания курса поженились.
Мама стала очень даже неплохим юристом. А когда она после переезда в Канск занялась адвокатской деятельностью, то считалась у местного населения лучшим защитником: к ней всегда была очередь из клиентов, жаждущих её услуг.
Отдельно хочется рассказать о дяде Яше — самом младшем брате маминого отца. Он так же, как и его братья, был мужским портным, получившим образование в Париже. Это у него в гостиной я видела огромный, в полстены диплом на французском языке. Они с женой — тётей Цилей проживали в маленьком одноэтажном домике на Гражданской улице, которая до революции называлась Мещанской.
Улица, замощённая булыжником, круто спускалась от Пушкинской, по которой ходил трамвай, к улице Чернышевского, идущей вдоль реки. Но только уже не такой вонючей, как Лопань, а более глубокой и широкой — Харьков, на которой стояла питающая энергией город электростанция.
Домик был одноэтажный, кирпичный, он занимал угол обширного двора, отделённого от улицы примыкающими к углу дома металлическими въездными воротами с калиткой. Очевидно, этот домик — «крошечка в три окошечка» — был когда-то дворницкой. Напротив домика по другую сторону ворот размещался дворовый туалет. А в самом доме не было никаких удобств. В тёмной кухоньке в углу стояла огромная деревянная бочка, которую приходящая домработница наполняла вёдрами, набирая воду из специального крана, торчащего во дворе из стены туалета. За бочкой и под ней водились мокрицы, которых я ужасно боялась. За 2–3 года перед началом войны в дом провели воду, в бывшей кладовой устроили туалет со смывом, под окнами поставили батареи центрального отопления. Быт в доме стариков значительно облегчился. Но больше всего я была счастлива, что убрали бочку для воды с её мокрицами.
В доме были две комнаты — угловая квадратная гостиная в два окна на улицу и одно окно во двор, а за ней узкая спальня с одним окошком в торце.
Двор образовывал замкнутое каре, в глубине которого стоял презентабельный трёхэтажный особняк с просторным балконом над центральным входом. Дом «под завязку» был набит жильцами. В комнате с балконом на втором этаже проживала многодетная семья, «милые мальчики» которой развлекались тем, что писали на головы людей, входящих в дом. После скандалов, поднимаемых пострадавшими, мальчишки угомонялись. Но спустя какое-то время всё начиналось сначала. Видно для этих деток писание на головы прохожим было способом жизненного самоутверждения.
После того, как наша домработница Поля вышла замуж за соседа, мама договорилась со своими дядей и тётей, что я после школы буду приходить к ним, обедать, делать уроки. А ко времени возвращения её с работы, приходить домой. Иногда, когда вечер у мамы был чем-то занят, я оставалась у дяди Яши и тёти Цили ночевать. У нас в доме кровати и диваны имели современные матрацы, и только у тёти Цили на кроватях лежали высокие, необыкновенно мягкие пуховые перины, а укрывались спящие — тёплыми пуховыми одеялами.