Их с Таней тут же выселили из служебной квартиры и дали восемнадцатиметровую комнату в двухкомнатной квартире на только ещё тогда строящейся Ново-Песчаной улице. А тётя стала работать рядовым врачом-педиатром в близ расположенной детской поликлинике.
Позже, когда тётя Яся вышла на пенсию, благодаря хлопотам высокопоставленных родителей, детей которых тётя когда-то лечила и спасала, им вместе с Таней дали прекрасную однокомнатную квартиру с альковом на улице летчика Лавочникина, с окнами, выходящими на пруд. И Таня, как и все Косачевские, обожающая воду, в тёплое время года ежедневно плавала в этом пруду.
Тётя Яся прожила до девяноста шести лет. Ей в жизни было предначертана тяжёлая участь пережить всех близких — в шестьдесят два года от рака поджелудочной железы умерла её обожаемая дочь Таня, и тётя осталась совершенно одна.
Мы с моей двоюродной сестрой Лялей, дочкой тети Саны, как могли, старались ей помочь: находили одиноких женщин, которые жили с тётей Ясей, ухаживали за ней. Но эти женщины надолго у неё не задерживались — одни уходили сами, не выдержав её властного непредсказуемого характера, других, уличённых в воровстве, Ляля прогоняла сама.
Наконец, благодаря хлопотам Ляли, тётю удалось поместить в очень хороший престижный пансионат для пенсионеров, имеющих заслуги перед страной. Я, отпросившись с работы, приехала её навестить, привезла фруктов, свежей варённой колбаски и белые мягкие булочки, которые тётя очень любила. Она лежала в отдельной палате со своим санитарным узлом.
Тётя Яся мне очень обрадовалась. Мы немного поболтали с ней, и я на некоторое время ушла, чтобы поговорить с главным врачом о состоянии тётиного здоровья. Когда я вернулась, то нашла тётю Ясю спящей с надкусанной булочкой в руке. Я не стала её будить и тихо ушла.
Не прошло и получаса после моего приезда на работу, как мне позвонили из пансионата и сообщили, что тётя Яся умерла. И теперь я чувствую комплекс вины перед ней: думаю, что когда тётя лежала с надкусанной булочкой в руке и я приняла её за спящую, она уже тогда была мертва.
Противоречивый образ незаурядной женщины-врача с неординарной судьбой и властным характером послужил прообразом одной из моих героинь — Раисы Михайловны в романе «Дочки-матери», написанном спустя почти тридцать лет после её смерти.
О второй сестре отца — Серафиме Михайловне — Тёте Сане, можно сказать только, что она, в отличие от тёти Яси, не имела честолюбивых претензий, никогда не работала, всегда была домашней хозяйкой. но имела трезвый незаурядный ум. Она была тоже очень красивой, но в отличие от голубоглазой блондинки тёти Яси, тётя Сана была брюнеткой с карими глазами.
В юности она отбила жениха у своей подруги Полины, после чего та с горя уехала в Харьков и там примкнула к большевикам. Однажды, во время Гражданской войны, когда Харьков находился во власти белых, муж тёти Саны — дядя Миша был в этом городе по каким-то делам и на улице встретил свою бывшую невесту.
— Мишка, мы в подполье и буквально умираем с голоду, — сказала Полина.
Дядя Миша отдал ей все деньги, которые у него были при себе.
Позже, когда большевики взяли власть, дядя Миша с удивлением узнал свою брошенную невесту в Полине Жемчужиной — жене Молотова, ближайшего соратника Сталина.
Во время НЭП’а, дядя Миша, который был гравером, никак не мог получить разрешение на открытие своей собственной гравёрной мастерской. Тогда он решился написать Жемчужиной, и получил от неё письмо с разрешением на патент.
После наступления большевиков на НЭП’а дядя Миша бросил гравёрное дело и стал артистом-иллюзионистом. Как у него это получилось, я не знаю, но только когда в 1936 году проездом в Хабаровск мы с мамой останавливались у них с тётей Саной, в квартире уже жили голуби — реквизит его фокусов.
Дочь тёти Саны — Ляля была женой довольно успешного эстрадного артиста-иллюзиониста — Николая Быкова, работала его ассистенткой и вместе с ним гастролировала в стране и за границей.
О муже моей двоюродной сестры следует рассказать отдельно. Это был простой парень из рабочей семьи с Красной Пресни. В детстве и юности он ходил в клуб Краснопресненской текстильной фабрики, где посещал танцевальный кружок. В клубе и на улице они хорошо были знакомы и даже как будто дружили с Николаем Крючковым, ставшим впоследствии знаменитым киноартистом — символом мужчины-героя у советской молодёжи.