Следует отметить, что три года моей учёбы в Архитектурном институте — 1950–1953 — легли на самое тяжкое время послевоенной истории страны, «великий вождь всех народов» начал новое наступление на интеллигенцию.
Но мы этого не чувствовали, мы жили интересной насыщенной жизнью, и были этим счастливы. И хотя отголоски политики режима в какой-то степени доходили до нас — в институте двумя курсами моложе учился сын врача Вовси (одного из «убийц в белых халатах»), которого исключили из института, а его друзьям объявили строгий выговор по комсомольской линии «за потерю бдительности», нас это вплотную не касалось. И только спустя годы, когда мы стали лучше информированы о подлинной обстановке того времени, я с испугом стала понимать, что мы ходили по лезвию ножа. Нас спасло только чудо, что за наше вольнодумие мы не были ни осуждены, ни исключены из института. Думаю, только неожиданная смерть Сталина избавила нас от репрессий.
У нас учились «крепкие» ребята-фронтовики, например Миша Гаврилов, летчик, подполковник, орденоносец, ни раз горевший в своём самолёте. Он был у нас председателем курсового Партийного бюро. Его мировоззрение того времени хорошо характеризирует случай, когда наша группа сдавала Историю КПСС. Мы с Юрой Арндтом — тоже фронтовиком-партийцем, воевавшем на флоте и бравшим штурмом Мукден (об этом он любил рассказывать все годы нашего общения), на экзамене отвечали одновременно разным преподавателям. Я, получив четвёрку, вышла раньше. Меня обступили ребята, спрашивая, как там сдаёт Юра. Я сказала, что отвечал он сбивчиво, неточно и я боюсь, что он не получит хорошей оценки. Но, когда Юра вышел, оказалось, что он получил за ответ пятёрку.
Поэтому я была удивлена, когда на следующий день Юра подошёл ко мне с претензией, что я его подвела, сказав ребятам, что он плохо отвечал на экзамене. Миша Гаврилов заявил ему, что это не достойно партийца. На это я Юре ответила:
— Пошли Мишку подальше. Преподаватель тебе за ответ поставил пятёрку, а что думает об этом какая-то Эра Косачевская, это её частное мнение и никого не касается. Может быть, я вообще ничего не понимаю в истории нашей партии.
— Пожалуй, ты права, — ответил задумчиво Юра.
Но самое интересное, это та метаморфоза, которая со временем произошла с нашим самым праведным партийцем Мишей Гавриловым. После окончания института, его, как и всех нас, распределили в один из проектных институтов. Но Миша серьёзно занялся живописью, ушёл из проектного института и, чтобы власти не обвинили его в тунеядстве (как например, поэта Бродского), стал преподавать рисунок в близ расположенной школе. Эта деятельность оплачивалась скудно, но избавляла Мишу от преследования властей, поскольку Миша, фронтовик-партиец, стал художником-авангардистом, носителем «враждебной буржуазной идеологии», что в те времена приравнивалось чуть ли ни к измене родине.
Жил Миша со старенькой мамой в Замоскворецких Кадашах напротив Болотной площади, где когда-то был казнён Стенька Разин. В их доме 18 века — огромной «коммуналке» не было горячей воды, а туалеты вокзального типа располагались в коридоре — один на весь длинный этаж. Городские пейзажи старого Замоскворечья давали Мише нимало сюжетов для вдохновения, он стал очень интересным, самобытным художником. Со временем работы Миши были замечены иностранцами, которые охотно приобретали его акварели и графику.
Наша дружная группа после окончания института более 30 лет традиционно встречалась в последнюю субботу октября. Мы созванивались: обычно встречи происходили в ресторане Дома архитекторов или других ресторанах, но позже, когда большинство наших ребят решили для себя «квартирный вопрос», — чаще всего у кого-либо из сокурсников на дому. Это было дешевле, а главное, давало возможность полнее расслабиться.
Как-то раз, когда у Миши Гаврилова сложилось какое-то уж очень тяжёлоё материальное положение, сердобольная Галя устроила так, что на одной из наших встреч был организован аукцион его работ. В моей квартире в Германии сейчас висят его пастель «Ваза с еловыми ветками», а также выполненные — чёрным соусом рисунок «Тбилиси», а коричневым — портрет Бальзака.
А около года назад позвонила Галя. Оказалось, она — в Германии и привезла мне в подарок от Миши Гаврилова каталог его персональной выставки в Доме архитекторов. На первой странице была очень тёплая трогательная надпись. Она стала прощальной, поскольку сразу же после выставки Миша умер.
Постепенно к концу пятого курса я догнала моих соучеников, и за дипломный проект — здание Рижского вокзала в Москве — даже получила пятёрку.