Гораздо позже, когда её муж Дима стал руководителем мастерской, семье выделили малогабаритную четырёхкомнатную квартиру в панельной девятиэтажке на Дмитровском шоссе рядом с гостиницей «Молодежная». Сейчас Кирин сын купил себе другую просторную квартиру, дочь с мужем и двумя детьми переехала жить в Америку, и подруга живёт одна. Когда я приезжаю из Германии в Москву, то летом живу в Шереметьевской на бывшей даче родителей, а зимой — у Киры.
У неутомимой труженицы Киры я училась преодолевать трудности существования в условиях всеобщего дефицита и нехватки денег. В новой квартире семья завела собаку — огромную кавказскую овчарку, очень лохматую. Кира её регулярно вычёсывала, сама пряла шерсть, из которой потом вязала всей семье варежки, шарфы, свитера.
Кира покупала на базаре буквально за копейки старые, вконец изношенные кожаные пальто, распарывала их, очищала спиртом обратную замшевую сторону и шила из отдельных кусков очень элегантные «дублёнки», отделывая их мехом белого барашка. Для утепления она подшивала стёганную на ватине подкладку. По виду такая шубка ничем не отличалась от настоящей «дублёнки», стоившей тогда бешеных денег.
Поэтому, когда мы первыми из наших студентов получили комнату, то были очень счастливы, хотя нам и не повезло с соседом, заместителем директора института по хозяйственной части, бывшим подполковником КГБ. Это был властный человек с основательно расшатанной нервной системой, который когда-то (как он сам как-то проговорился) в сталинские времена работал в КГБ «расстрельщиком». Из-за этого он лютой ненавистью ненавидел интеллигенцию, из-за которой у него, «бедного», были испорчены нервы.
К тому времени я тоже закончила МАРХИ и работала по распределению в проектном институте «Гипроздрав». Мои родители вышли на пенсию и переехали из Канска в Подмосковную Шереметьевскую, где купили полдома.
В 1960 году у нас родился сын Саша, и нас уже стало трое в нашей комнате. Окна квартиры выходили на Киевскую железную дорогу, от которой шли смрад и копоть. Из-за этого у нашего сынишки была аллергия, и он постоянно болел ОРЗ. Поэтому мы старались, чтобы Саша большую часть времени жил за городом у бабушки с дедушкой.
К тому времени Борис перешёл в институт «Моспроект» и стал работать в бригаде, которая занималась проектированием Дворца съездов на территории Московского Кремля.
После окончания проектирования и строительства все отличившиеся получили награды. Боре дали орден «Трудового красного знамени», а так же, как и всем нуждающимся в жилой площади, выделили квартиру.
И мы, наконец, получили в Новых Черёмушках в пятиэтажной «хрущёвке» (как стали позже называть эти дома) собственную изолированную квартиру из двух смежных комнат площадью 24 квадратных метра — из расчёта существующей тогда нормы заселения 8 квадратных метров на человека.
Но как оказалось, это была чистая фикция — в жилую площадь выданного ордера на вселение были включены встроенные шкафы в передней и маленькой комнате, а также проход из большой комнаты в кухню. Когда мы получили, так называемую «жировку», оказалось, что квартира имела жилую площадь всего 22,6 квадратных метра. Но всё равно мы были счастливы. В состав квартиры входили кухня площадью 6 квадратных метров и большой балкон, а это помогало решить многие проблемы. Самое же главное, у нас не было соседей. И хотя слышимость в доме была анекдотичной, нас всё устраивало.
В маленькую комнату мы поселили Сашу, а в большой — на раскладном диване спали мы с мужем. Поскольку нормальную кушетку в комнате сына поместить было не возможно, по подсказке моей Киры я заказала в мебельной мастерской подростковый диванчик шириной 70 и длиной 170 сантиметров с выдвижным ящиком, в который укладывалась постель.
Когда Саша ещё только родился, я получила декретный трёхмесячный отпуск, а после этого ещё очередные отпуска за прошлый и текущий годы. Мы жили в Шереметьевской у родителей, и Боря каждый будний день ездил в Москву. Все мои отпуска уже кончались, и мне надо было выходить на работу. Было ясно, что одни без меня родители не справятся с уходом за ребёнком, и стал вопрос о том, что мне нужно увольняться.
И тут пришла шальная мысль, а не попробовать ли мне поступить в аспирантуру, которая давала возможность три года свободного посещения. Я попросила Борю заехать в ЦНИЭП общественных зданий, при котором в то время была аспирантура, переведенная туда решением непредсказуемого Хрущёва из «почившей в бозе» Академии архитектуры, и узнать какие туда условия и сроки приёма.
Буквально на следующий день Боря принёс полную информацию: приём документов до 31 августа, экзамены начинаются с 15 сентября, начало занятий — 15 октября. До конца срока сдачи документов оставалась неделя, и я стала в скоростном режиме времени собирать необходимые справки, а самое главное, писать вступительный реферат.