Испанцы осмотрели город, и Берналь Диас насчитал семьдесят восемь административных зданий, увидел огромные сады, аллеи, храмы, амбары, склады, мастерские, монастыри и алтари. В самой высокой пирамиде располагались два храма — храм Уицилопочтли, бога войны и урожая, покровителя ацтеков, и храм Тлалока, бога дождя.
Как и полагалось, Кетцалькоатля Кортеса и его офицеров немедленно препроводили во дворец Моктецумы и усадили на пол. Сановники произнесли в честь новоприбывших праздничные речи, а затем испанцев начали развлекать танцоры, музыканты и акробаты, столь искусные, что они могли подбрасывать поленья ногами, лежа на земле; а еще горбуны, напомнившие Кортесу придворных шутов европейских королей. Воины, одетые в шкуры ягуаров, внесли оружие и щиты. Они были старыми, отошедшими от дел солдатами, молодые же воины вышли в убранстве с птичьими когтями. Их головные уборы выглядели как огромные орлиные головы. Величавое зрелище представляли и ацтекские жрецы, источавшие запах разложения, увешанные частями тел людей, принесенных в жертву, как давно, так и недавно. Волосы жрецов были сбриты на висках, так что волосы оставались лишь по центру головы. Эти длинные волосы были покрыты кровью и слизью. Некоторые из жрецов облачились в накидки из человеческой кожи — для этого они специально свежевали жертв. Ногти у них были настолько длинными, что загибались, как ноготь на мизинце у Исла. Все это пугало Альварадо.
После речей, парада и развлечений в пиршественном зале императора слуги накрыли низкие столы, за которыми офицерам приходилось сидеть, скрестив ноги. Ужин был роскошным: тамале таяли во рту, словно взбитые сливки, миксиоты — куски мяса, запеченные в листьях магеи, — манили своим ароматом, гуакамоле, посыпанное красным и зеленым перцем, жареная индейка, фазан, куропатка, перепел, несколько уток, оленина, нарезанная крупными ломтями и тушенная в изумительном шоколадном соусе, белая рыба, маринованная в соке лайма, красная рыба в томатном соусе, приготовленная, как и принято на восточном побережье, гуава, тамаринд, сасапарилья, разные каши, плов из пшена и чили, свежие сливы… Всю эту роскошную пищу испанцы запивали пенистым какао, принесенным прекрасными юными девами. Моктецума ел в той же комнате, но не присоединился к гостям. По традиции он принимал пищу за золотой ширмой.
После роскошного ужина Кортеса и его офицеров пригласили в баню, но они вежливо отказались, потому что боялись подхватить лихорадку. Итак, они отправились в удобнейшие спальни в соседнем дворце, ранее принадлежавшем императору Аксаякатлю, покойному отцу Моктецумы. Обычных солдат, слуг, женщин, носильщиков и воинов из Семпоалы, Ксокотлана и Тласкалы разместили в скромных домах под соломенными крышами. Офицерам, жаждавшим общества своих наложниц, приходилось разыскивать их в четырех отдельных зданиях, расположенных недалеко от центра города.
— Кай? Ты где, Кай?
— Я здесь, — крикнула в ответ Кай.
Нуньес принес Кай еду с праздничного стола. Рабов накормили всего лишь бобами и тортильями, и она обрадовалась порции нежного, приправленного специями мяса. Она слишком устала, чтобы идти в комнату Нуньеса, и заснула сразу же после еды, поэтому Нуньес улегся рядом с ней. Во сне его мучили кошмары, обрывки сновидений плыли к нему, словно клубы тумана в высоких горах. Он, как и другие офицеры, не одобрял план Кортеса и, прибыв в Теночтитлан после долгого путешествия, несколько растерялся. Они добрались до страны мешика в марте, а сейчас уже был ноябрь. По пути к ним присоединились тысячи воинов-индейцев. Из шестнадцати лошадей осталось четырнадцать. Оружие находилось в отличном состоянии, а коробки с порохом были полны до краев. Два солдата подобрались к жерлу одного из вулканов и пополнили запасы серы. И все же численное превосходство ацтеков составляло по меньшей мере десять к одному. Ждет ли их полномасштабная война? Или же лишь переговоры и дипломатия, бескровный захват власти? Судя по всему, император относился к Кортесу как к королю. Возможно, он лишь следовал правилам гостеприимства, продиктованным обычаями, или же это была ложь, маскирующая уже не столь гостеприимные намерения?
Малинцин тоже не понимала, что происходит. Ее пригласили на праздничный банкет в качестве переводчика. Голос Моктецумы был едва слышен, но она не осмеливалась просить его говорить громче и поэтому подобралась поближе и приложила ухо к деревянной ширме, обитой золотыми пластинами. Моктецума сразу же велел ей подробно описать Кетцалькоатля Кортеса и перечислить все его божественные свойства. Малинцин хотела предупредить Моктецуму. Она не понимала, почему император не вспомнил о том, что настоящий Кетцалькоатль отличался скромностью и застенчивостью, в то время как Кортес был наглым горлопаном. И все же она сдержалась, вспомнив о груде черепов на ступенях храма, о человеческих головах, разбросанных там, словно праздничные украшения. Степень разложения голов была разной — некоторые состояли уже из одних только чистых костей, другие же еще покрывали плоть и волосы. Лежали там и женские головы. Если Моктецума действительно верил в то, что Кортес представлял собой воплощение Кетцалькоатля, ее могли казнить за богохульство. Если же он не верил в это, ее бы покарали, обвинив в предательстве, заговоре и измене. Очевидно, говорить с императором честно не имело смысла.