Впрочем, язык науатль был достаточно метафоричным и одно слово могло выражать несколько понятий, иногда даже противоположных по смыслу. В этом языке широко использовались намеки, поскольку каждое слово на наречии высшего сословия могло отражать иронию и даже неприкрытую ложь. Подобным образом действия высокородных ацтеков поддавались различным интерпретациям. Малинцин раздумывала над тем, являлась ли демонстрация танцоров в костюмах, трубачей, флейтистов и барабанщиков, а в особенности воинов и жрецов, приветствовавших входящих в город испанцев, проявлением искреннего радушия, желания развлечь гостей или проявлением могущества? Подобный прием казался бы насмешкой тем, кто понимал суть происходящего. Император, окруженный мудрецами, советниками, летописцами и жрецами, не мог искренне воспринимать Кортеса как бога Кетцалькоатля. Если он считал Кортеса Кетцалькоатлем, это означало, что он сошел с ума или же погрузился в транс, словно от мака.
Давным-давно Малинцин слышала сплетни о том, что Моктецума Второй, несмотря на талант военачальника, проводимый от его имени неукоснительный сбор дани и выдвигаемые жесткие требования, был склонен к перепаду настроений, его терзали раздумья, он страдал от необычных слабостей. Так, говаривали, что Моктецума был импотентом и все его наследники не являлись его родными детьми. Ходили слухи о том, что Моктецуме отказывают его органы чувств и он склонен видеть предзнаменования в самых простых вещах. Намекали даже, что Моктецума может ошибаться. Поразительно, но время от времени ходили слухи о недовольстве правлением Моктецумы не только в захваченных им городах, но и среди простолюдинов Теночтитлана. В сущности, такая ситуация не казалась невероятной, ведь, в конце концов, жители древнего города Теотиуакана, где стояли великие пирамиды Солнца и Луны, а еще пролегала Дорога Мертвых, сами сожгли свой город, и сейчас там виднелись лишь холмы, поросшие травой.
Учитывая все это, Малинцин крайне осторожно говорила об испанцах с императором, прилагая все усилия к тому, чтобы использовать лишь экивоки и намеки. Она не описывала Кортеса и его офицеров как богов, но и как людей тоже. «Они таковы, какими вы их видите», — говорила она, позволяя императору прийти к собственным умозаключениям, ведь он был так мудр и умен. Конечно же, мнение простой женщины не могло сравниться с мнением великого императора.
Ей удалось вести себя достойно, несмотря на смущение и изумление. Были ли все эти любезности и проявления чрезмерной вежливости лишь прелюдией? Но прелюдией к чему? Поход к сердцу страны завершился, и это факт. Конкистадоры перешли через мост и попали в город. После долгого путешествия и мечтаний о том, как они достигнут сердца страны — Теночтитлана, они наконец-то очутились здесь. Они находились в золотом городе. Что же произойдет теперь? Хотя Малинцин и полагала, что формальности займут еще некоторое время, она знала, что рано или поздно кто-то заявит о своем праве на власть. Захватит ли Кортес Теночтитлан и всю империю Моктецумы? Или же испанцы будут до конца жизни праздно валяться в гамаках? Ждет ли их кровавая бойня или омовение в купальне? Кортес, конечно же, был очарователен и дружелюбен, но в сердце своем он носил смерть. Характер Моктецумы оставался для нее загадкой.
Малинцин была на стороне Кортеса, но ее любовь к нему почти растаяла. Она не могла сказать, что Кортес — человек злой по природе своей, не могла сказать, что его недостатки являются результатом воспитания и обычаев. Если бы это было так, то не существовало бы в мире ни Франсиско, ни Нуньеса, ни Ботелло, ни даже Аду. Агильяр, например, не был жесток по природе своей. Пуэртокарреро — всего лишь пьяница. Ее отец, верно служивший империи, не изобрел жертвоприношений. То, что Моктецума и члены ацтекской правящей элиты, все эти высокорожденные, не менее жестоки, чем Кортес, не уменьшало вины испанцев и не могло оправдать ее собственные ошибки. Она — одинокая женщина без сильного мужчины, человек без союзников, рабыня, покоряющаяся господину, но всего этого было уже недостаточно, чтобы оправдать ее молчаливое соучастие. Думая об этом, Малинцин вспоминала того нежного мужчину, что ласкал ее тело ночью, и человека, который повесил невиновного на заре, отрезал двадцать рук вечером и уничтожил целый город днем, как двух разных людей. Когда Кортес прикасался к ее коже, она вспоминала об отрубленных руках, подбиравшихся к ней в кошмарах, словно крабы, терзавших и истязавших ее.