Малинцин тем вечером улеглась на своей циновке в небольшой хижине неподалеку от главного храма Теокалли и собралась уже спать, когда в дверном проеме ее комнаты мелькнула какая-то тень.
— Что ты здесь делаешь?
— Так ты разговариваешь с ближним своим? — хмыкнул Исла.
Малинцин не удостоила его взглядом.
— Ты нужна Кортесу.
— Я сплю.
Исла мгновенно обнажил свой меч и склонился над ней.
— Как ты смеешь?! Ах ты, беглая рабыня, предательница, шлюха! — Он схватил ее за руку и рывком поднял на ноги, плюнув ей в лицо. — Делай, как я говорю, гадина.
Малинцин надела накидку, взмахнув ею в воздухе так, чтобы ударить Исла тканью по лицу. Чувствуя, как в ней закипает злость, она шла по спящему городу. Обойдя дворец Моктецумы Первого и великий храм, она, чувствуя себя капризным ребенком, подошла к дворцу Аксаякатля, покойного отца Моктецумы. Неподалеку располагались вольеры зоопарка, храм Тецкатлипоки и дворец Моктецумы. На стенах висели факелы. Войдя во дворец Аксаякатля, Исла и Малинцин поднялись по лестнице и прошли по коридору, прилегавшему к центральному двору. Кортес лежал на спине в угловой комнате, положив циновку у одной из стен. Его доспехи валялись на полу, а ноги были голыми. Рядом с циновкой стоял небольшой бочонок с пульке, а на тарелке лежал готовый лист табака, который оставалось лишь воткнуть в трубку. Конечно же, здесь находилось и знаменитое кресло Кортеса, его свечи и стол. Он распахнул объятия.
— Донья Марина, любовь моя! Исла, ты можешь идти.
— У меня период цветения кровью, — солгала она, когда он прижал ее к груди.
— Это неважно.
— У меня живот болит.
— Давай я его поцелую.
— Может быть, мне послать за кем-то другим?
— Ну же, донья Марина, не будь такой глупышкой! Когда ты прислуживала в кухне, мечтала ли ты о том, что тебя будут принимать с таким почетом, что ты сможешь увидеть великого Моктецуму, говорить с ним, находиться к нему так близко, что могла бы прикоснуться к нему? Ты видела золото у него на шее? Мне нужно знать, где находятся золотые шахты. В этом ключ ко всему, ésta es la llave. Возможно, нам удастся выяснить это, поговорив с ним, дорогая моя. По-видимому, он тебя принял. Ты ему нравишься. Иди сюда. Ты плачешь, малышка, почему ты плачешь?
— Франсиско…
— Это не я велел Франсиско покинуть лагерь, выйти на солнце и умереть от ожогов или от чего бы то ни было. Может, какой-то зверь польстился на его пышную плоть или мстительный чолулец ударил его в спину.
— Ты их всех убил.
— Жители Чолулы начали все это, дорогая. Ты же сама предупредила нас. Не передергивай. Ты не можешь быть одновременно и за нас, и против нас, и за меня, и против меня.
Вздохнув, Кортес оперся спиной на стену. Он ненавидел проявления горя и неудачи, и, хотя о перепадах настроения у женщин были сложены песни, ему не хотелось вести неприятные разговоры в этот исторический момент, ведь они находились в Теночтитлане. Малинцин должна быть счастлива. Раньше в донье Марине ему нравилось ее умение смотреть в будущее, приспосабливаться к новым обстоятельствам, действовать, несмотря на какую-то там верность, страсть и сентиментальные воспоминания. Лот, хотя его и предупредили, оглянулся, и его жена превратилась в соляной столп, не так ли? А может быть, это его жена оглянулась? Как бы то ни было, следовало помнить этот урок.
— Плачем делу не поможешь, Малинцин. Это неприемлемо и может внушить сомнения в правильности наших действий. Ты не вызовешь жалости, а лишь обнаружишь, что люди презирают тебя за самоедство. Более того, мы должны быть единодушны в наших действиях. Опасайся меланхолии, черной желчи, фаз луны. Melancolía, bilis negra, las fases de la luna. Мы можем попросить Ботелло сделать себе кровопускание, и ты сразу же почувствуешь себя лучше.