— Но ведь это ты умрешь, Лапа Ягуара, и у тебя не будет жизни. Вообще не будет жизни.
— Я уйду к солнцу. И воины станут петь мне хвалебные песни.
— Ты ошибаешься.
— О чем вы говорите? — возмутился Кортес. — Мое терпение подходит к концу.
Агильяр и Исла до сих пор стояли без дела, а стражники по-прежнему держали Лапу Ягуара.
— Он просит, чтобы я за него попрощалась с Кай.
Малинцин думала: если Кортес освободил сборщиков податей в Семпоале и сумел воплотить в жизнь все свои интриги и замыслы, она тоже может как-то организовать спасение Лапы Ягуара, ради себя и Кай.
— Забирайте его, — сказала она на языке науатль.
— Какая ужасная ночь! — Кортес улегся на циновку.
— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил Исла.
— Нет, уходи. И ты тоже, Агильяр. Оставьте меня одного.
— Тогда я вернусь в свою комнату, — предложила Малинцин.
— Помни о том, что завтра мы идем смотреть город. И кстати, донья Марина…
— Что?
— Не пытайся придумать какой-нибудь план по спасению этого ужасного Лапы Ягуара.
— Я и не пытаюсь.
— Исла…
— Да, господин?
— Проводи донью Марину в ее комнату. Донья Марина, ты спасла мне жизнь. Я обязан тебе жизнью. Благодарю тебя за это.
— Нет-нет, ты не обязан мне жизнью.
— Сейчас я слишком устал для всех этих игр.
Щеки у Малинцин пылали. Она их всех ненавидела.
— Исла, не выпускай ее из виду.
— Со мной все будет в порядке, Кортес. Мне совсем не нужен эскорт.
— И приведи ее сюда завтра утром.
Лапу Ягуара отвели вниз по ступеням в помещение без окон. Там держали воров и пьяниц.
— Я воин. Воин, — повторял он на языке майя.
Он думал, что силен, так как не отступился от своего долга и знал, что когда-нибудь его героизм и жертву признают. Теперь главным казалось умереть, как полагалось мужчине.
На следующий день все уже знали о том, что произошло, хотя никто не мог бы сказать, как распространялись эти слухи. За завтраком Малинцин шепнула Кай, что у нее есть план по спасению Лапы Ягуара. Она хотела попросить Моктецуму смилостивиться.
— И на что это будет похоже? — удивилась Кай, засовывая кукурузную кашу в рот с невероятной скоростью. Она глотала, почти не жуя. — Лапа Ягуара пытался убить Кортеса, твоего господина.
— Когда я буду просить Моктецуму о его помиловании, я стану говорить с ним как индианка с индейцем.
— Как индианка с индейцем? Моктецума воевал с другими индейцами. Да и с кем ему еще воевать?
— Кай, я ведь принцесса, и я напомню ему об этом.
— Лапа Ягуара не оценит твоих попыток, и ты лишь навлечешь на себя неприятности.
— Но я ведь не могу оставить все как есть.
— А какой у тебя выбор? Кстати, это ведь он доносил на тебя хозяйке, когда мы были детьми.
— Да, но сейчас мы выросли.
Малинцин хотелось рассказать Кай о чем-то еще, что произошло той ночью, о чем-то невероятно ужасном, но это казалось настолько кошмарным, что она не могла произнести на эту тему ни слова. Она по-прежнему могла беспокоиться о Лапе Ягуара, завтракать, разговаривать, ее сознание работало, рот шевелился, ноги ходили. Это было странно. Странно было то, что люди не понимали, что произошло с ней, по одному ее виду. Малинцин взглянула на свои ладони. Они дрожали. Она никак не могла донести пищу до рта. И если до этого она лелеяла мечты о доме с циновками, шкафами и точильным камнем, то теперь все эти мечты разрушились.
После завтрака Моктецума в сопровождении своих служанок, красивых мальчиков, величественных придворных и знаменитых воинов повел испанских гостей в зоопарк, находившийся к западу от центрального храма, неподалеку от моста, ведущего в Такубу. Император в головном уборе из перьев, одетый в роскошную накидку и увешанный украшениями, ехал в паланкине. Процессия двигалась медленно. Малинцин и Кортес шли с двух сторон от Моктецумы, опустив глаза. Офицеры и их наложницы шагали в самом конце процессии. Моктецума, как внимательный хозяин, попросил Малинцин передать Кетцалькоатлю Кортесу, что его проинформировали об ужасном поступке Лапы Ягуара. Хотя злоумышленник и не служил Моктецуме, он все же считал себя обязанным попросить прощения за то, что такой инцидент мог произойти во дворце его отца, когда Кортес находился под его защитой. Конечно же, будучи бессмертным, Кетцалькоатль Кортес не мог умереть, но сама мысль об этом была чудовищной. Мокетцума заявил, что он смущен тем, что столь неприятная вещь произошла в Теночтитлане. Кроме того, Моктецума поинтересовался, почему Кетцалькоатль Кортес шел пешком, в то время как тоже мог бы ехать в паланкине, увешанном гирляндами. Не пристало ему ступать божественными ногами по земле.