— Я не ревную.
Она даже не знала о последних интрижках Кортеса.
— Ревнуешь.
Когда он сказал это, она даже не смогла вспомнить, насколько больно ей было, когда Кортес смотрел на других женщин. Не помнила она и о том, как страдала, когда Исла рассказал ей, что Кортес женат. Тогда она была глупой девчонкой. Сейчас это все ее уже не интересовало. Кортес ее раздражал.
— Спокойно, спокойно, — вмешался Агильяр. — Давайте пригласим Моктецуму на обед и покончим с этим.
Подойдя к Моктецуме, Малинцин сняла сандалии и склонила голову. Император сидел в одиночестве, наигрывая на флейте какую-то грустную мелодию. Увидев испанцев, он поднял голову.
— Да, доченька. — Моктецума сидел на полу в своей комнате, скрестив ноги. Его длинные волосы украшала лишь простая повязка. — Кетцалькоатль подарил имена всем вещам. Он назвал горы и леса, сделал так, чтобы на полях росли маис и какао. В те времена, когда людей еще не было, Кетцалькоатль взял в подземном мире кости, окропил их собственной кровью и, породив человечество, научил свое творение музыке и танцам, ткачеству и ремеслам, календарю и молитвам, земледелию. Кетцалькоатль был богочеловеком, и он создал первый город нашего народа, первый город нашей страны, священный город Тулу, столицу Толлона. Взглянув в волшебное зеркало, Кетцалькоатль увидел, что стар и уродлив. Тогда он выпил пульке и согрешил со своей сестрой. На землю обрушился голод, а с востока и севера пришли чужеземные завоеватели. Кетцалькоатль потерпел поражение. Он отправился в паломничество для искупления и, дойдя до берега Восточного моря, решил, что еще не очистился. Тогда Кетцалькоатль надел свою бирюзовую маску и одеяние из перьев и сел на плот, сделанный из змей. Отплыв от берега, Кетцалькоатль вспыхнул огнем и стал ярчайшей звездой ночного неба. Было предсказано, что Кетцалькоатль вернется в год Цеакатль, год Одного Тростника. В этот год. Мое сердце горит, словно его омыли водами чили, доченька. Цикл завершился. Пришел конец дней.
Его торжественные слова, их чрезмерный пафос раздражали Малинцин. Ей хотелось сказать: «Как ваше сердце омыто водами чили, так мое сердце обложено снегом. Если господь наш Кетцалькоатль был столь благородным героем, как вы можете принимать за Кетцалькоатля Кортеса?» Вместо этого она сказала:
— Господин Моктецума, мы хотим пригласить вас в наш дворец, чтобы вы стали нашим гостем и пообедали с нами. Мы хотим, чтобы вы пришли один. Так ваши скромные гости смогли бы отблагодарить вас своим гостеприимством. Мы сочли бы это за великую честь.
— Спроси у него, когда он сможет прийти. — Кортес и все офицеры сгрудились за спиной Малинцин.
— Мы спрашиваем, когда вам будет удобно.
— А когда вам будет удобно?
Малинцин глубоко вздохнула.
— Великий Моктецума, вам грозит страшная опасность. Кортес не Кетцалькоатль. Он чужак, вторгшийся в наши земли. Если вы придете в его покои, вы не сможете оттуда уйти. — Она произнесла эти слова так, словно рассказывала, какие блюда будут подавать за столом. Малинцин изо всех сил старалась скрыть свое волнение.
— Что она сказала? — Кортес повернулся к Берналю Диасу, который хвастался, что понимает науатль.
— Она сказала, что он возрадуется, придя в наши покои.
— Доченька, — Моктецума взглянул Малинцин в глаза (неслыханная честь!), — ты говоришь мне о том, что я и так знаю. Такова моя судьба. Возвращение Кетцалькоатля было предсказано. Пришло его время. Я должен передать ему свой трон.
— Разве ваш бог не Уицилопочтли? Что велел бы сделать Уицилопочтли?
Малинцин никогда не думала, что будет взывать к имени бога войны. К тому же Моктецума принес в жертву Лапу Ягуара. Этот император жалел себя, произнося преисполненные самомнения слова. Его судьба была неразрывно связана с судьбой его страны, но, судя по всему, об этом он вовсе не думал. Сердце его переполняло чванство.
— Уицилопочтли молчит, дочка. Но в книгах записано, что в год Одного Тростника начнется новый цикл мира. Мы видели все знамения. Это было предсказано в прошлом.
— А что, если Кортес — это цицимитль, демон в обличье бога? Что, если это обман, как случилось тогда, когда демон обманул Кетцалькоатля?
Малинцин пришла в ярость. Неужели император не понимает, что она говорит ему это для его же блага? Он что, не знает, чем она рискует ради него? Пророчество — это лишь слова давно умершего летописца. До того как эти слова записали, история о Кетцалькоатле была стихотворением, передававшимся из уст в уста, а до того — сном, видением, чем-то столь неважным, что оно развеялось бы, если бы эти слова не оказались высечены на камне и записаны на бумаге. Что, если записанное — только пересказ давних событий? Разве рассказчик не мог вставить в свою историю все, что сам захотел? Она знала о том, как Берналь Диас пишет книгу, восславляя Кортеса. Кто сможет говорить от имени народа ацтеков, если их император оказался столь бесполезным?