— Который час, Нуньес?
— Девять вечера, господин.
Нуньес знал, что ему не следует оставлять Кай одну во дворце, но всех офицеров обязали посетить церемонии, надев сверкающую броню. Нуньес тоже принарядился бы, если бы имел что-то, кроме своих штанов до колен, рубашки, туники, пояса, сумки с инструментами и сумки с часами.
Альварадо оглянулся. На стенах зданий мерцали длинные факелы, освещая парад танцоров. Жаровни с благовониями блестели, словно светлячки, источая одуряющий аромат. Танцоры нанесли на тело красную и белую краски, женщины пожелтили лица и зубы. Костюмы мужчин поражали разнообразием: от едва заметных набедренных повязок до шкур ягуара и крупных обезьян. Кое-кто нанес на тело черную краску, оставив очертания белых костей и нарисовав на лице черепа. Некоторые танцоры надели браслеты из когтей, пояса из костей и головные уборы из оленьих рогов. Одни маршировали, другие же подпрыгивали, легко перебирая ногами. Часть танцоров упражнялась в прыжках в высоту, а иные кувыркались. С точки зрения Альварадо, они все были безумцами, попавшими под влияние полной луны. Отблески факелов играли на стенах, мерцание двигалось волнами. Альварадо казалось, что его вот-вот стошнит. «О Господи, — взмолился он, — пусть все это закончится!» Помолившись, он сумел взять себя в руки и выпрямить спину, и в этот момент он увидел статую Уицилопочтли из семян амаранта, обмазанную кровью и медом, которую несли по улице в паланкине, как во время религиозных праздников в маленьких испанских городах принято было нести статуи Девы Марии. На шее статуи Уицилопочтли была закреплена накидка тильматли, украшенная расшитой тесьмой со стилизованными ракушками и бабочками. В одной руке Уицилопочтли держал букет белых лилий, а в другой — веер. Наиболее ужасным в этой чудовищной статуе была ее гротескная голова — голова огромного колибри с твердым клювом и глазами то ли из оникса, то ли из отполированного обсидиана. За страшной статуей шла группа людей в одеждах из змеиной кожи. Ритм танца ускорился, музыка дошла до крещендо, и все песнопения слились в единый крик. Потом напряжение внезапно спало и танцоры, словно усталые старики, начали, извиваясь и изгибаясь, исполнять ужасный танец змеи. Пот ручьями катился по спине Альварадо. Испанца лихорадило, у него стучали зубы, а ноги, липкие и потные, едва могли удерживать его вес. Тыльная сторона ладони Альварадо покрылась красными пятнами, а волосы на шее встали дыбом. «Сейчас я превращусь в змею», — ужаснулся Альварадо, чувствуя, как сжимается его горло. Хватая губами воздух, он начал задыхаться, и в этот момент к нему приблизились танцоры в юбках из кожи змей и игуан. Они двигались перед ним взад-вперед, взад-вперед.
— Вытащи оттуда Альварадо, а то сейчас случится что-то ужасное! — крикнула Агильяру Малинцин.
Лицо Альварадо покраснело. Он задыхался.
Вдруг Альварадо закричал и, обнажив меч, бросился в бой, закрыв глаза. Одним точным ударом он отсек голову человеку в костюме змеи, затем отрубил руку женщине. Человек в костюме ягуара лишился обеих ног, а человека в костюме орла он вообще разрубил пополам. Прорвавшись сквозь толпу, Альварадо подскочил к барабанщикам и, обезглавив нескольких из них, бросился на флейтистов. Он рубил пальцы, кисти, руки, ноги, ступни, калечил каждого танцора, до которого мог дотянуться.
— Прекрати! Прекрати! — Агильяр впал в ступор от ужаса. — Остановись во имя Господа! Pare, en el nombre de Dios!
Стряхнув оцепенение, он бросился бежать и прыгнул на Альварадо, но тот, охваченный безумием, отшвырнул Агильяра в сторону и, размахивая над головой окровавленным мечом, двинулся вперед, рубя толпу, как будто жал пшеницу. Словно слепой безумец, он рубил все вокруг.