— Госпожа Малинцин, госпожа Малинцин. — В кухню вбежала одна из служанок. — У двери стоит какая-то бедная старушка с молодым человеком. Они настаивают на том, чтобы встретиться с вами.
Малинцин сразу же поняла, кто это.
Были знамения.
Гнездо с птенцами упало с дерева в ее саду. Ростки лучших помидоров зачахли. Тыквы полопались. Неделю назад стояла такая жара, что никто не осмеливался выйти во двор.
Увидев их, Малинцин испугалась. Ее мать, невероятно постаревшая, была одета в просторную накидку из волокна магеи и, хотя еще держалась жара, набросила сверху еще и плотную шаль, словно старуха, которая никак не может согреться. Ногти на ее босых ногах были желтыми и потрескавшимися, а еще длинными, как когти. Брат Малинцин носил одежду в испанском стиле — плохо сочетающиеся дублет и штаны, длинный плащ, ботинки и нелепый бархатный берет, напоминавший старый берет Агильяра. Он оказался молчаливым, угрюмым юношей, с нависшими надбровными дугами и вечно недовольным взглядом его отца.
— Доченька! — всхлипнула старуха с таким надрывом, как будто не было и мгновения в ее жизни, когда она не думала о своей утраченной дочери и долго искала ее.
— Мама, наантли! — Малинцин бросилась матери на шею. Слезы застилали ей глаза. Она ничего не могла с собой поделать. — Как я по тебе скучала!
Роды не изменили Малинцин, лишь подчеркнув ее красоту. Ее лицо по-прежнему было прекрасным, тело — стройным, а осанка оставалась осанкой принцессы. Она имела много поклонников, но считала эту часть своей жизни пройденным этапом. Страсть горела в ее сердце, пока она была молода, и тогда чуть не сожгла ее дотла. Теперь она поумнела и направляла всю свою энергию на воспитание сына, заботу о доме и коллекционирование предметов искусства. Родив ребенка, Малинцин поняла, что до этого не испытывала настоящей любви. Более того, теперь она стала владелицей дома, выстроенного в испанском стиле, со всеми удобствами. Стулья здесь были обиты кожей из усадьбы Одудувы в Оаксаке. Одудува разводил быков для корриды — развлечения, принесенного в Испанию солдатами-маврами. Человек, бык, смерть. Испанцам это нравилось, как, впрочем, и остаткам ацтекской аристократии. Тласкальцы тоже обожали корриду. Кроме того, Одудува дрессировал лошадей для кабальеро. Альварадо стал губернатором Гватемалы и получил монополию на импорт лошадей в Новую Мексику. Он-то и поставлял Одудуве лошадей.
— А это мой внук? — проворковала мать Малинцин.
Мартин сунул палец в рот и спрятался за юбку матери.
— И как зовут этого чудного мальчонку?
— Мартин.
У мальчика были прямые черные волосы, короткая челка и раскосые черные глаза. Его одели в белые хлопковые штанишки, доходившие ему до колен и обшитые разноцветными кисточками, широкую рубашку, собранную к вороту, и маленькие уарачи, изготовленные Нуньесом. Ремесло сапожника стало одним из его хобби.
— Мартин, иди к бабушке. — Старуха наклонилась, раскрывая объятия.
Мартин, решив, что это ведьма, начал плакать.
— Мария! — позвала служанку Малинцин. — Отведи Мартина поиграть, хорошо? Спасибо.
— Какой у тебя красивый дом! — Ничуть не смущенная реакцией внука, мать Малинцин уселась на каменный пол. — И ты так знаменита.
Брат Малинцин предпочел сесть на стул.
— Знаменита?
Слова ее матери прозвучали как оскорбление, но в это время Малинцин еще нельзя было назвать знаменитой. Берналь Диас еще не переписал свою книгу о конкисте, утонувшую в озере Тескоко, поэтому никто не знал о ее роли в завоевании мешика. Более того, Малинцин знала: когда тайное станет явным, никто не помянет добрым словом ее как переводчика. Да и что здесь скажешь? Она рабыня. Женщина. С другой стороны, Берналь Диас помнил имена и масть лошадей, мог описать славный стиль боя Кортеса и любовь войска к своему командиру. В случае необходимости он был в состоянии вспомнить и многое другое, но сейчас, став богатым землевладельцем в Гватемале, он лишь изредка прикасался пером к бумаге, обращаясь к этому занятию спокойными теплыми вечерами после доброго глотка бренди и сигары.
— Итак, у вас все в порядке? — спросила у матери Малинцин.
Она заметила, что мать широко раздвинула ноги, пренебрегая приличиями, а когда она говорила, в уголках ее рта скапливалась слюна. Она пахла золой, а кожа у нее была темной и морщинистой.
— Ты можешь дать мне попить? — спросила старуха.
Малинцин хлопнула в ладоши, и служанка принесла на деревянном подносе три глиняные кружки с тамариндовым соком.
— Сегодня мы еще не обедали, — заявила мать.