— А по-моему, ничто так не поднимает боевой дух, как хорошая казнь.
— Нам не следует убивать одного из наших. — Альварадо был в ужасе от того, что он сам же и спровоцировал.
Он выдал Кортесу тайну Куинтаваля, пытаясь добиться его расположения, и вот к чему это привело. Ах если бы он только мог забрать назад свои слова, проглотить их! Чтобы добиться благосклонности командира, он предал человека, чьим единственным преступлением была пьяная болтовня. И за это Куинтаваль должен умереть? Альварадо казалось, что теперь, что бы он ни сделал, какую бы сторону ни принял, все пойдет плохо. Одно несчастье потянет за собой другое.
— Но ведь ты об этом заговорил первым, Альварадо. Раз начал, так и заканчивай. О чем ты думаешь, Альварадо? О моей наложнице, донье Марине?
У Альварадо сжались яички. Если сейчас ему удастся не обмочиться, решил он, то он будет служить Господу Богу всю оставшуюся — жалкую — жизнь.
В темноте своей комнаты Малинцин сидела тихо-тихо. Она обхватила руками живот, думая о том, что Кортес вовсе не столь милосерден, как ей казалось, а ведь ее предательство было страшнее; вероятно, она совершила самое страшное для женщины преступление. Так почему Кортес не наказал ее? Он ее слишком сильно любит. Вот оно что. А вдруг… какая ужасная мысль… он просто откладывал наказание за совершенный ею проступок? Вдруг он пытал ее страхом? Нет, так бы он не поступил. А может быть, наказывая Куинтаваля, Кортес хотел продемонстрировать Альварадо свое могущество? Нет, он не станет казнить Куинтаваля. Убить кого-то в бою — таков был долг, необходимость. Но убивать Куинтаваля? Нет, это просто уловка.
— Я в этом не участвую, — заявил Франсиско, выходя из комнаты.
— Ты участвуешь в этом и во всем, что происходит здесь, нравится тебе это или нет, — крикнул вслед монаху Кортес. — Ты сам решил ехать с нами. Ты с нами, и не думай, что это не так. — Кортес подошел к двери. — Разве ты не с нами, брат Франсиско? Разве ты не испанец, не Божий, осмелюсь сказать, человек?
Малинцин, подняв голову с циновки, увидела, как по коридору бежит Франсиско. Кровь отлила от его лица из-за тревог и беспокойства. Подождав еще немного, Малинцин встала и, поправив волосы, вошла в комнату Кортеса. От мягкого сияния свечей лица офицеров казались красными, словно из их шей выросли диковинные розы. Лицо Агильяра было темным, как сухая вишня. Альварадо раздул щеки, будто бобер, грызущий дерево. Лицо отца Ольмедо напоминало морду коня, заезженного костлявого жеребца. Лицо Нуньеса раскраснелось, потому что он выпил слишком много пульке. Берналь Диас скорчил такую гримасу, как будто его рот был полон гнилых зубов, а десны воспалены. Исла выглядел так, словно ему только что дали мешок золота и сейчас он должен был доказать, что сможет это золото съесть. Лицо Ботелло со следами оспы напоминало ягоду земляники.
— Донья Марина, — нежно протянул Кортес. — Я скоро приду к тебе. Пожалуйста, отправляйся в свою комнату. Мы тут занимаемся мужскими делами.
— Но, Эрнан… — кокетливо сказала она, хотя кокетство не было ей свойственно. Она всегда говорила прямо, не хитря.
Малинцин повела бедром и, высунув язык, облизнула губы, словно уличная ауианиме.
— Секундочку, — подойдя к ней, Кортес потрепал ее по заду и выпроводил из комнаты. — Позже, моя пумочка.
— Ты ведь никому не причинишь зла, Эрнан?
— Ты же знаешь меня, донья Марина. Будучи в здравом уме, я и мухи не обижу.
— Я жду тебя в своей комнате. — Она одарила его полной надежды улыбкой.
— Женщины, — сказал он, возвращаясь. — Las mujeres.
— Да уж, — согласился Пуэртокаррео, но в тот же самый миг понял, что они с Кортесом наслаждались телом одной и той же женщины. Смутившись, он уставился себе на ноги.
— Бросай, — приказал Кортес.
Ботелло опустился на пол, вытянув вперед руку. Сейчас он походил на старого нищего с улиц Севильи. Он никогда не носил доспехи, веря в свою удачу, и у него не было ни модной накидки, ни дублета; вместо них — длинная рубаха из мешковины, веревка вместо пояса, короткие штаны без чулок и ожерелье из ракушек. Даже стоя прямо, он сутулился, так что теперь, нагнувшись к полу, он напоминал притворившегося мертвым опоссума. Одна нога у Ботелло была повреждена, и потому он хромал. Он не родился красавцем, и судьба не проявляла к нему благосклонности. «И все же я здесь, столь несовершенный, — подумал он, — и мне суждено оказаться тем, кто определит судьбу другого человека».
— Бросай.
— Haz la apuesta, — сказал Исла. — Делайте ставки.
— Уже поздно, — прошептал Нуньес. — Слишком поздно.