— Мои родители умерли, — сказал Аду.
Она уже знала, к чему он клонит. Знакомая песня: откуда я родом, родители умерли, пожалей меня, я сирота. Малинцин хотелось сказать ему, что он бросает слова на ветер.
— Все жители моего селения умерли. Я сирота. Ты тоже сирота. Мы с тобой похожи.
— Нет, не похожи. — Никто не считал ее сиротой. — Я не сирота.
Малинцин мерзла. Если пойдет дождь, они наполнят кувшины, а может быть, даже удастся набрать воды, чтобы вымыться. Когда она была чистой, ей думалось лучше.
— Если ты не сирота, то кто?
Лучше бы ему не говорить на эту тему.
— Я…
Она не могла сказать, что она дочь, жена, мать, бабушка, племянница, тетя. Она не хотела говорить о том, что она рабыня, проститутка, любовница офицера.
— Я умею говорить на трех языках, — наконец ответила она.
— Тебя благословили боги. Тебе так повезло. Ты умная. Очень умная.
— Вовсе я не умная.
Глупый мальчишка.
Аду было шестнадцать. Малинцин — девятнадцать. Он казался ей совсем ребенком — с узкой грудью, длинными руками, размашистой походкой, ломавшимся голосом и этим странным поведением юноши, еще не познавшего женщины. Он говорил на испанском с акцентом, как будто осторожно ощупывал слова языком, не позволяя им быстро слетать с губ. Малинцин задумалась о том, видел ли Аду сны на испанском, но ей не хотелось спрашивать его об этом, ведь тогда он вновь начал бы рассказывать ей, откуда он родом, что он сирота и она тоже.
— Я родом издалека.
У Куинтаваля в кабинете висела карта с континентами, нарисованными краской цвета спелой груши, моря же на ней изображались тускло-голубым. Испания была расположена в нижней части Европы, славный континент Африка казался совершенно одиноким. Азия занимала большую часть пространства карты, и от Европы ее отделяло море. Куинтаваль сказал, что эта карта была старой, так как после открытия Колумбом Нового Света и нового океана карты стали рисовать по-другому. Он показал Аду Кубу — крошечный участок суши перед неизведанным континентом.
— Какая разница, откуда мы родом, — пожала плечами Малинцин. — Сейчас мы здесь.
Когда испанцы приплыли сюда на плавучих храмах со своими огромными животными, странной речью и загадочными обычаями, Малинцин поняла, что известные ей побережье, горы и столица — это не весь мир и где-то люди живут иначе. Ее народ оказался лишь частью человечества. Понимание этого заставило Малинцин почувствовать себя и больше, и меньше, будто она могла раздуться, как рыбка, превращавшаяся в шипастый шар, и уменьшиться до размеров крошечного муравья. А тут еще и Аду, единственный в своем роде, пришедший из других земель.
— Почему ты не носишь обувь?
Малинцин казалось, что Аду выглядит странно в одежде придворного: в брюках с буфами, коротком дублете, имевшем широкие рукава с надрезами, сквозь которые видна была ткань рубашки, в узких чулках, с железным нагрудником, закрывавшим живот и спину, и большим гульфиком. Все это облачение казалось совершенно неуместным, и при этом Аду не носил ничего, что защищало бы его ступни. У Франсиско тоже не было обуви.
— Мне не нравятся ботинки, поэтому Куинтаваль не заставлял меня носить их, но сейчас… Что ж, было бы неплохо обзавестись обувью, вот только Куинтаваль мне ее дать уже не может. Он мертв.
— Да, да, я знаю. — Вот об этом она точно не хотела говорить.
— Я кое-что слышу, — сказал он. — Я слышу то, чего не слышат другие люди. Я не хочу этого, но я слышу, как койоты кричат от любви и как крысы подбираются к лагерю, чтобы найти остатки пищи.
Малинцин было что ему рассказать о том, что слышит она. На равнинах она слышала, как бьется ветер в траве, как травы плачут, скучая по деревьям. В пустыне она слышала, как растет кактус, как он тянется к солнцу, накапливая воду.
— Я слышу, как стонет мой мертвый хозяин.
— Он плохо с тобой обращался.
— Иногда он бывал просто невыносим — это правда, но иногда проявлял доброту. Я по нему скучаю. У меня больше никого нет.