Феликс и Карцев пошли покурить. Во дворе меньше дуло, тут преградой ветру была скала, под которой располагалась гостиница, и забор, создающий подобие некоторого затишка. Вокруг было черным-черно; наверху, переваливая через скалу, ветер завывал с двойной силой.
Сигарета у Феликса потухла. Карцев предупредительно щелкнул зажигалкой. Когда огонек погас, придавленный колпачком, и сумрак снова окружил их, у Феликса возникло ощущение, словно не день и не два, а долгие годы они знакомы друг с другом. Наверное, такое же чувство было и у Карцева.
— Конечно, секреты творчества, муза вдохновения и так далее… — сказал Карцев. — Но вы ехали сюда, наверное, чтобы как-то собраться, сосредоточиться… А вместо этого… Или это у вас как случается — вспышка, озарение?
— Когда как. Но в общем-то вы правы. Озарение… Только что-то их все меньше, этих озарений. Их по-прежнему ждешь, а они не приходят. — Феликс помолчал. — А у вас не так? То есть я в том смысле…
— Так, — отозвался Карцев. — И в том, и в другом смысле — так… И вправду, что-то их все меньше, этих самых озарений…
Он то ли вздохнул, то ли усмехнулся в темноте.
— И постепенно привыкаешь обходиться без них, — сказал Феликс. Он словно не Карцеву говорил, а куда-то в сторону. — Но в результате получается дичь какая-то… И еще хорошо, если бы дичь. А то — серость, опилки. Вместо зеленой, солнечной, пахучей сосны — куча опилок. Хотя и они, конечно, тоже для чего-нибудь годятся. Даже доски вон из опилок прессуют…
— Прессуют, — сказал Карцев. — И облицовка из них выходит неплохая.
— Во-во, — сказал Феликс.
Оба рассмеялись.
Где-то невдалеке трубно прокричала и словно захлебнулась верблюдица.
— Я иногда думаю, — продолжал Феликс, — отчего так?.. В первую очередь, наверное, все-таки от насилия над собой. Знаете, о ком бы я написал сейчас — и легко, и быстро, и вещь бы, уверен, получилась?.. Об Авейде. Не о Сераковском, а об Оскаре Авейде. — Он говорил в том, что не раз приходило ему в голову. — Для вас это имя ничего не значит, но для восстания 1863 года оно звучит довольно громко. Конечно, в специфическом смысле. Дело в том, что Авейде — законченный, классический тип предателя. В тюрьме он многих выдал, тем самым спасся от петли, потом прожил еще тридцать пять лет в ссылке, под Вяткой и в самой Вятке, женился, занимался адвокатской практикой… Вот о ком бы я написал, не превозмогая себя и с наслаждением.
— Вот как… — задумчиво проговорил Карцев. — Но ведь этот, как вы говорите?.. Авейде? Так ведь он, насколько я понимаю, полная противоположность…
— Сераковскому?.. — подхватил Феликс. — Полнейшая!.. Наверно, все дело в том, что я — не историк. Мне надо видеть, чувствовать. Архивы, книги — это не то. Сераковского я воспринимаю умом… Нет, вру, и сердцем, и сердцем, но вот нелепость: чем глубже я влезаю, так сказать, в материал, чем достоверней для меня подробности, детали, тем дальше уходит общее, тем меньше я понимаю, каким он был в действительности, мой Сигизмунд Игнатьевич? И даже — был ли он?.. Даже так… — Признание получилось неожиданным для него самого, Феликс пожалел, что оно выплеснулось. — А что до Авейде, то его я чувствую каждой клеткой. По крайней мере, так мне кажется…
— Действительно, странно, — сказал Карцев. — Впрочем, я вас понимаю… Хотя, наверное, суть здесь в другом. Просто герои положительные в книгах удаются хуже, чем отрицательные, и писать о них трудней.
— Возможно…
— Не «возможно», а факт, — сказал Карцев, обретая уверенность. — Я вам сколько угодно примеров назову… И талант совсем тут ни при чем. Это, знаете ли, для средних веков, для религиозного сознания требовались жития святых, для читателя экзальтированного, склонного или молиться, или ужасаться… Правда, мне неизвестно, какой у вас замысел, и я не могу судить…
Ветер, хлестнувший песком, оборвал его на полуслове. Вслед за налетевшей волной внезапно наступило затишье, в небе сквозь косматые тучи прорвалась луна. Бледная, разбухшая, она низко висела над скалой, каждое мгновение готовая вновь спрятаться в тучах.
— А забавная бы могла получиться вещица, — сказал Феликс. — Это ведь не только предатель… Это, говоря строго, даже и совсем не предатель, это я для простоты назвал его предателем. На самом деле он — ренегат…
— А есть разница?