— Не пересчитал, — сказал он. — Поверил. А тут — ревизия, из республики… Темирова, как мальчишку, дал провести… Больше не давал. И не дам… — В угольно-черных глазах у него, как две точки, вспыхнули угрюмые огоньки.
— Хотите, — сказал он, тут же прищурившись и посмеиваясь слегка, но как-то невесело посмеиваясь, одними губами, не было смеха у него ни в голосе, ни в зажатых в щелочку зрачках, — хотите, я вам назову, сколько у нас по каждому хозяйству овец — тонкорунных и курдючных, сколько баранов-производителей, сколько валухов, какой был приплод этой весной и какой десять весен назад, и сколько сдали государству каракулевых шкурок, — хотите?.. Сергей про уток говорил — могу и про уток. И про все поголовье — про верблюдов, крупный рогатый скот… Пастбища, рыба, водные ресурсы — сколько их было и есть в наличности?.. (И назовет! — мелькнуло у Феликса… — до того уверенно, словно играя собственной силой, звучал в тот момент спокойный голос Темирова). Все это я знаю. Но я знаю еще и другое. Я знаю… — Он наклонился вперед, к Феликсу, и Феликс невольно тем же движением ответил ему, как если бы Темиров снизил голос, чтобы сообщить нечто полутайное, полусекретное. Но голос его звучал по-прежнему громко, даже слишком громко для такой комнаты, и Феликс, как и в первый раз, увидев здесь Темирова, подумал, что так говорят люди, привыкшие к открытым степным пространствам.
— Я знаю, что может быть завтра и послезавтра, если те, кому о народе, о государстве заботиться положено, будут по-прежнему больше думать про свои премии, свой карман… Все знаю!.. Вот меня и боятся, убрать хотят. А я… Я никого не боюсь и никуда не уйду!
Он откинулся на спинку кресла и внезапно замолчал. Отсвет лампы — она прикапчивала, на стекле протянулась черная полоска — как на старой бронзе, лежал на его темном лице.
Пока в номере сидел Жаик, — он, видно, почуял, старина Жаик, что тут что-то не так, и поспешил на помощь, — Феликс вышел и поманил за собой Айгуль.
Спустя минуту она тоже вышла.
Они стояли в конце коридора, далекий свет лампы, горящей на тумбочке у Рымкеш, истаивал где-то на полдороге, он видел перед собой только ее глаза, скорее угадывал в темноте, чем видел.
— Айгуль, милая, — он взял ее за локоть, — об этом мало радости говорить… Вам — в особенности… Вам ведь рыцари все мерещатся, джигиты… — Он стоял привалясь плечом к стене, сжимая ее локоть. — Не знаю, вправду ли вы его любите, Айгуль… Но если это действительно близкий для вас человек, если он вам дорог… Тогда спасайте его. — Он наклонился к ней. — Или не мешайте, по крайней мере, тем, кто пытается его спасти…
Где-то в противоположной стороне коридора хлопнула дверь, выплеснулись и тут же заглохли чьи-то резкие голоса.
— Айгуль, — позвал он, — вы слышите?..
Казалось, она, опершись о стенку спиной, спит или дремлет.
— Я сегодня его, в сущности, впервые увидел — и понял Сергея, вас… Да, это удивительный человек, Айгуль… Но ведь он в самом деле ребенок, с таким легче всего расправиться, сломать…
— Сломать… — вяло, как во сне, повторила она. — Сломать. — И вдруг хлестнула наотмашь: — А вы этого только и хотите!.. Я все вижу!..
Впрочем, она это не выкрикнула, она выдавила из себя свистящим, задыхающимся шепотом, почти прошипела ему в лицо.
Феликс попытался ее удержать, но она рванулась из его рук. Дверь номера хлопнула за нею, как говорится, раньше, чем он успел прийти в себя.
«Дура…» — подумал он ей вдогонку. Он еще ощущал на лице ее дыхание, вперемешку с этим яростным, похожим на шипенье шепотом.
Он провел по щекам ладонью, словно что-то стирая с них, — что?.. Под пальцами свербило от песка, спекшегося в тонкую корочку. Он достал платок и обтер лоб, подбородок, выскреб углубления ушных извилин, куда тоже набился песок.
— А не суйся, — приговаривал он, идя по коридору, — не суйся куда не просят… Получил?.. И поделом тебе, поделом… — Он шел, протянув руки вперед, пришаркивая ногами по неровным, кое-где подгнившим и прогнувшимся доскам пола, чтобы не споткнуться впотьмах. — Поделом… — Сказанное Айгуль было так нелепо, что он не только возмущения не чувствовал, даже досады, просто забавно было думать, каким он представился, отразился — в ее глазах…