«Благоденствие», — мелькнуло у Феликса, — есть ли оно, это слово, на казахском?.. Впрочем, пояснять, останавливаться он не стал. — И что уцелей в этом качестве вы и дальше, поголовье овец в районе будет стремительно увеличиваться, воровство исчезнет, приписки прекратятся?.. Или — что если, как удачно выразился Сергей… если вы на всем скаку смените седло, то район из-за этого будет ввергнут в катастрофу?.. Ведь не так вы наивны, чтобы так думать! Тогда — зачем? Можете вы ответить?.. Какой смысл в этой вашей борьбе, упорстве, беспрерывных жертвах?.. Ради кого? Чего?
Темиров молчал.
— Он прав, Казеке, — закивал Жаик, похлопывая Темирова по отвесно срезанному плечу, — он прав…
— Лучше не скажешь, — сказал Сергей, с надсадой прочищая горло.
Карцев развел руками, и даже гипнотизер издал похожий на хрюканье, но вполне одобрительный звук.
— Все мы желаем вам добра, — сказал Феликс, — в этом вы не можете сомневаться… Каждый из нас трижды поставил себя на ваше место, Казеке, хотя в этом не было и нужды: наверное, каждый в свое время уже пережил то, что переживаете вы сейчас… Да, — сказал он, заметив недоуменье Темирова, короткую вспышку в его глазах, — у каждого, поверьте в жизни уже что-то такое было… Я ведь тоже впервые здесь встретился, познакомился… Все мы здесь впервые познакомились, и даже не очень… Не очень много знаем о жизни друг друга, но я совершенно уверен, что у любого нечто подобное случалось, — у всех, кто собрался в этой комнате… (он не выделил Айгуль, как бы просто не заметил ее). И мы не хотим чтобы для вас это кончилось тем же…
Может быть, ему это показалось, было плохо видно да и смотрел он на статистика, только на него, но в этом месте у Жаика странно вспыхнуло в глазах и жирный, округлый подбородок мелко задергался.
Как бы там ни было, — закончил Феликс (и это было тоже для нее, и скорее для нее, чем для Темирова, словно ушедшего в себя, по нему трудно было определить, слышит он Феликса или не слышит), — подумайте, Казеке, над тем, что мы говорили… Подумайте, постарайтесь нас понять… Разница между людьми не в том, что одни способны на борьбу и жертвы, а другие — не способны… Просто одни верят что жертвы эти имеют смысл, а другие — нет…
Жаик поднялся и обнял его, растроганно трепля по спине. Карцев поймал и пожал ему руку. Гронский тяжело заворочался, заскрипел пружинами, вставая с кровати.
— Что же, — произнес он, заложив большие пальцы обеих рук за туго натянутые подтяжки на выпуклой груди, — что же… — Он посопел, как бы настраиваясь, собираясь с мыслями. — Все, что можно… Что нужно было сказать… м-м-м… уже сказано… И мне остается…
Он был, конечно, менее великолепен, чем на сцене, сейчас, в полосатых подтяжках и домашних, на босу ногу шлепанцах… А возможно и более, подумал Феликс, возможно… Он поменялся с Гронским местами, теперь тот стоял посреди номера, отбрасывая на заднюю стену и дверь огромную плотную тень.
— … совсем немного, — сказал Гронский. Но тут из-за его спины, из тени, лежащей на стене черным сгустком, с воздетыми к потолку, сплетенными руками метнулся Спиридонов.
— Казбек!.. — возопил он неистовым, рыдающим голосом, — Казбек, дорогуша!.. Пошли ты их всех к собачьей матери!.. Хочешь — на колени стану, только пошли!..
Он, как на ходулях, качнулся на длинных ногах, когда Карцев ухватил его за локоть. «Пьяная скотина», — пробормотал тот сквозь зубы, выталкивая Спиридонова в коридор без особого, впрочем, сопротивления с его стороны.
В распахнувшейся двери мелькнули, а потом уже и протиснулись в номер, очевидно, таившиеся где-то поблизости Бек Рита и Вера.
— Так вот, — продолжал Гронский, с присущим ему самообладанием делая вид, будто ничего не случилось. — Вы слышали, о чем тут мы говорили, и, конечно, понимаете, что мы хотим вам добра… Только, только добра, — повторил он, поправляя на носу очки, подсаживая их ближе к глазам: — Только добра… И вы будете… Нам бы хотелось, — поправился он, но голос его все равно звучал отрывисто, резко, — нам бы хотелось, чтобы впредь вы вели себя как благоразумный человек… — Феликс не слышал, что говорил Гронский дальше.
Он не слышал слов, не вслушивался в них, он слышал только голос гипнотизера, густой, завораживающий, его властные повелительные интонации. «Чушь, — сказал он себе, — выдумка… Расстроенное, развращенное воображение…» Его покачивало, как на волнах, и было странно, что другие этого не чувствуют.