— Что я буду есть? — сказал Гронский. — Я не могу работать на голодный желудок.
— А вот я сейчас директора!.. — привскочил Спиридонов. — Или заведующего, кто у них здесь!..
— Это мало что изменит, — остановил его Феликс. — Лучше пройтись по магазинам.
— У нас есть плитка! — воскликнула Рита с надеждой.
— Вот и отлично, — сказал Феликс.
Ничего отличного, подумал он, вставая. Шляться по такому пеклу… Да что поделаешь, если печень…
— Помилуйте, — сказал Гронский. — Вы-то тут при чем?.. Хоть по магазинам…
— И я с вами! — поднялась Рита.
Похоже, она рада была на время улизнуть от Гронского, да и от остальной компании тоже. По крайней мере, когда они вышли вдвоем из чайной, она оживилась, напряженное выражение исчезло с ее лица.
— Я вся мокрая, — призналась она, — здесь так жарко… Куда мы пойдем?..
Они стояли на площади, на самом солнцепеке, и Феликс, чувствуя, как между лопаток у него сочится щекочущей струйкой пот, пытался сообразить, откуда им следует начать обход магазинных прилавков. Из большой не по росту сумки, свисавшей у нее с плеча на длинном ремешке, Рита достала очки с темными, слегка выгнутыми и тоже слишком большими стеклами. Жаль, подумал он, дожидаясь, пока она устроит их дужки под прядями густых волос, жаль, глаза у нее красивые, теперь их не видно…
— Между нами, — вздохнул он, — мне сделалось жалко не столько вашего Гронского, сколько Зауреш, вот я и предложил…
— Мне тоже, — рассмеялась она. — Вот я и вспомнила про плитку…
— Значит, — сказал Феликс, — мы оба — заговорщики… Только не убежден, что у нас что-нибудь получится.
— Что-нибудь да получится, — она беспечно тряхнула сеткой, вынутой из сумки вместе с очками, и улыбнулась. Выражения ее глаз, скрытых защитными стеклами, он не видел. Ближайший продмаг был за клубом, в переулке.
А выпили мы порядком, подумал Феликс. Площадь, приземистые домишки, карагачи с обвисшей листвой — все зыбилось и дрожало в раскаленном воздухе. И сам он был как бы наполнен этим зыбящимся воздухом и легко, без сопротивления, растворялся и плыл в нем. Надо бы зайти в музей, к Айгуль, вспомнил он, ведь мы условились… Потом, сказал он себе. Немного после… Странный парень. — Перед ним всплыли на миг синие льдинки под белесыми бровями. Очень странный. Надо будет… Потом, повторил он. Обязательно… Только потом, потом…
— Противный городишко, — сказала Рита, на ходу озираясь по сторонам. — Он и вправду вам нравится?
— Он — единственный, — усмехнулся Феликс. — Другого такого нет в мире.
— Ну уж!..
— Это правда, — сказал он. — Это как в любви: тот, кого любишь, кажется единственным в мире.
— Вы — писатель, — она скользнула по нему быстрым, не задерживающимся взглядом. — Все писатели выдумщики.
— Пожалуй, — согласился он. — Хотя это уж кто как умеет.
— Вот видите… Между прочим, здесь должна быть губная помада! В большом городе не достать, а в такие забрасывают, и хорошую… Польскую, например… Или французскую. Вы не видели?
— Нет, — сказал Феликс, смеясь.
— Что тут смешного? Ведь у вас жена есть, или дочка… Или еще кто-нибудь… Им надо!
— А вам не надо, — сказал он. — Вы, по-моему, слишком этим увлекаетесь. Тушью, тенями…
— Приходится, — вздохнула она. — От грима я выгляжу старше. А то совсем девчонка.
— Ну и что же? По-моему, это хорошо…
— Это по-вашему. А Гронский… Сами понимаете, слишком большая разница.
Понимаю, — подумал он и ничего не сказал.
— И потом, ведь приходится вести программу, ассистировать… На сцене нужна солидность. А у меня — ни роста, ни подходящей внешности.
— Вы давно с ним?
— Уже два года, — сказала она. — Да, мы вместе уже два года работаем.
— А раньше?
— А раньше я секретаршей была, после школы — сидела в приемной у директора, на заводе… Такая скука!.. Тут к нам в город Гронский приехал. Он раньше с другой ассистенткой работал, много лет, потом она от рака умерла. Ну, в филармонии ему предложили несколько человек — из самодеятельности, на выбор. Он меня выбрал. Вот мы с тех пор и работаем…
Работаем, отметил да. Не «выступаем», не «гастролируем», или как-нибудь еще, а — «работаем»…
— Дайте руку, — сказала она.
Не сразу сообразив, в чем дело, он протянул ей руку, она оперлась, сбросила босоножку и вытряхнула песок, перемешанный с мелкими камешками. Рука у нее была маленькой и цепкой, а пальцы на ногах, заботливо подстриженные, окрашены ярким лаком.
— Просто ходить невозможно, в этом вашем единственном… Такой колючий песок!