Впрочем, не известно, как бы еще обернулось, если бы не Рита. В дверь громко постучали, и, не дожидаясь ответа, она ворвалась в номер, с пестрым халатиком через руку, поверх полотенца, помеченного гостиничным клеймом. В самой стремительности ее появления ощущалась уверенность в неоспоримой радости, которую доставит ее приход, неожиданный и милый, как подарок…
— Ой, — вырвалось у нее, — я думала, вы один… Здравствуйте.
— Привет, — буркнул бомбист.
— Я за вами, — сказала Рита, обращаясь к Феликсу. — Вас ждут. — И, когда дверь за ними закрылась, в коридоре зашептала, заговорщицки приложив палец к губам: — А я шла к вам, хотела попросить разрешения переодеться… То есть чтобы вы оставили мне ключ, а я бы через пять минут вам его принесла, — уточнила она, перехватив его недоуменный взгляд, и рассмеялась. — Ну и наглая девица, — правда, вы ведь так сейчас подумали?.. Но как мне быть? У нас люди…
Болтая, они шли по коридору, такому узкому, что Рита все время задевала его локотком, то ли нечаянно, то ли с намереньем, и он подумал, вспомнив недавнее свое ощущение, что есть какое-то сходство в напоре, натиске — у нее и у бомбиста.
В просвете между двумя крыльями коридора, у тумбочки, он вдруг увидел Айгуль, она говорила с Рымкеш. Ему почему-то показалось — о нем, или о чем-то, имеющем к нему отношение, во всяком случае разговор с их появлением прервался, и потом, как бы в подтверждение сказанного, взгляды обеих снова встретились — и разошлись. Вслед за тем Айгуль, царапнув его глазами, уставилась на Риту и в упор, с откровенной неприязнью, принялась рассматривать ее лицо.
Феликс почувствовал себя застигнутым в момент преступления. Ну, «преступление» — это, пожалуй слишком, однако неловкость он в самом деле почувствовал, увидев себя глазами. Айгуль рядом с Ритой, с ее болтающимся на локте халатиком и не успевшей схлынуть шалой улыбкой на губах…
Айгуль была в белом платье, туго стянутом в тонкой талии и особенно оттенявшем золотистую смуглость ее кожи. Он что-то спросил о мемуарах Яна Станевича, по ее словам, ожидавших его в музее, и по затяжке в ответе Айгуль предположил, что томик записок лежит у нее в сумке, просторной и не очень рабочей, скорее выходной, скорее такой, с которой в ее возрасте отправляются на свиданье, — с такой сумкой и в таком платье… Айгуль тут же пояснила, что зашла по единственному делу — обговорить с артистом Гронским сегодняшнее выступление в Доме культуры, а вместе с тем (о это ледяное, сквозь зубы выдавленное «вместе с тем!») познакомиться с его помощниками, ассистентами…
Все это забавно, сказал он себе, пропуская обеих вперед, забавно, мило и ложится в водевильный сюжет, но все это слишком отвлекает, и то Карцев, то гипнотизер, то романтические беседы под плеск волны, то экскурсии в местные продмаги, — это взамен жизни уединенной, исполненной трудов и вещих прозрений… Будет ли этому конец, черт побери?..
Гронский, по-прежнему восседая в порядком продавленном плюшевом кресле, что-то рассказывал Карцеву и Спиридонову, пригубливая из стоящего перед ним стакана. Он раскраснелся, на мясистом его носу цвели склерозные фиолетовые веточки. Толстая шея блестела, как лакированная, пот сочился по ней, сбегая на грудь, в заросли седой шерсти, торчащей из-под распахнутого ворота. Видимо, мастер психологических опытов был увлечен своим рассказом, при появлении Айгуль он взглянул в ее сторону с явной досадой. Однако в номере тут же возникла некоторая суетливость. Спиридонов кинулся вытирать со стола винную лужицу, в самоотвержении употребив на это свой носовой, и без того, впрочем, не совсем чистый платок, а Карцев пересел на коротко всхлипнувшую под ним койку, освобождая стул для гостьи. Сам же Гронский произвел руками и всем корпусом широкое движение, как если бы намеревался тотчас облачиться в пиджак, свисающий со спинки кресла, чтобы принять надлежащий случаю вид… Впрочем, ни одному его жесту Феликс не поверил и только усмехнулся тому, как легко и эффектно тот сыграл свою роль.
Айгуль тоже оценила неловкость своего прихода, своего неожиданного вторжения в эту разомлевшую от жары и вина компанию, но отступать было поздно. И потому она почти с отчаяньем всплеснула руками, гася возникший по ее поводу переполох, и с тем же почти отчаяньем, озирая бутылки из-под молдавского портвейна, сказала, что чувствует себя такой виноватой, ведь здесь шел, наверное, очень важный и серьезный разговор… Она даже отступила назад к двери, и едва дала себя удержать, едва позволила Гронскому чмокнуть ее в ручку, и вернулась, и скромно присела на самый краешек оставленного Карцевым стула, и спустя минуту, как и все, только, может быть, особенно почтительно внимала Гронскому, который, испросив у нее позволения отодвинуть на время деловые вопросы, продолжил прерванный рассказ.