Итак, раздались шаги, затем стук, и в двери, слегка приотворившейся, показалась голова бомбиста, то есть Сергея Гордиенко. Он скользнул взглядом голубых прищуренных глаз по столу с огрызками яблок в грязных тарелках, с гранеными стаканами в потеках портвейна, потом — по красным, как бы распаренным — впрочем, и в самом деле распаренным — лицам, и с несколько брезгливой четкостью выговорил:
— Тут к вам пришли… Я привел…
И Феликс увидел за отпрянувшим в сторону Сергеем круглое, лоснящееся от улыбки лицо Жаика, надежно укрывшее под этой невозмутимо-добродушной, во всю щеку, улыбкой несомненное удивление перед тем, что обнаружилось в номере. Но возник он не один: из-за его полноватой, коротконогой фигуры выглядывали еще двое, «питомцы Карцева», как про себя именовал их Феликс: юноша в очках, с чрезмерно серьезным лицом и черными, зачесанными к затылку волосами, и девушка с большими, наивно-удивленными глазами и курносым носиком, открывающим всему свету две удлиненные дырочки, оправленные изящным изгибом тонких ноздрей.
Получился невольный антракт, и пока Жаик, искавший Феликса, и «питомцы», искавшие Карцева, познакомились с теми, с кем еще не были знакомы, пока нашлись для каждого и место, и стакан или наспех сполоснутая чашечка, — прошло минут пять, после чего Гронский продолжал, начав прямо с оборванной фразы:
— Так вот, позвольте ответить на ваш вопрос, — повернулся он к Айгуль. — Что и кому можно внушить?.. Всё и всем!.. — Пучки его черных бровей, в странном контрасте с жидкой сединой, сквозь которую розовело темя, встали торчком, и лицо внезапно сделалось каким-то ожесточившимся, даже злым. — Да,— повторил он, обводя всех потяжелевшим взглядом, — внушить можно всё и всем! Это вам говорю я, Гронский, и я отвечаю за свои слова!..
Он резко отодвинул от себя задребезжавшую тарелку и откинулся в кресле.
Ай да маэстро! — подумал Феликс. — Так-таки — всё и всем?..
— Как это? А если я не захочу? Не пожелаю?.. — Айгуль коротко рассмеялась, выпрямилась и капризно тряхнула головой, рассыпав по плечам черные, отливающие синевой волосы.
— Все зависит исключительно от мастерства гипнотизера!
Он провел красным, мясистым кончиком языка по пересохшим губам и с усмешкой посмотрел на сидевшую перед ним Айгуль, — тоненькую, напряженную… С усмешкой козлоногого сатира, взирающего на юную нимфу, мелькнуло у Феликса. Вышло слишком высокопарно. Это портвейн, сказал он себе. Ну-ну, значит, все зависит от гипнотизера…
Рита, сидевшая с ним рядом, расправила подол своего цветастенького халатика, разлетающегося на коленях.
— Вы что же, — сказал Феликс, — полностью отрицаете… в такой вот ситуации… свободу воли?
Самое время поговорить о свободе воли, подумал он. Впрочем, Жаик улыбнулся ему одобрительно, — он сидел на стуле, в одной руке держа чашечку с кофе, а другой полуобняв огромный портфель из порядком облупившейся кожи.
— Что вы?.. — проговорил Гронский, приставив к уху ладонь на манер старинного слухового рожка. — Свобода волн?.. — Брови его крутыми дугами вытянулись вверх.
— Да, свобода воли, — теперь уже упрямо повторил Феликс, чувствуя розыгрыш. — Вы что, совершенно в нее не верите?
Гронский сложил руки на животе, склонил набок голову, посмотрел на Феликса протяжным, одновременно как бы и дивящимся и соболезнующим взглядом — и, артистически выдержав паузу, кротко спросил:
— А вы?
Первым закатился Спиридонов, с восторгом взирая на своего шефа, за ним хохотнул Карцев, остальные заулыбались, в том числе и Жаик.
— А вы, значит, верите?.. — переспросил Гронский.
— В известных пределах… — пожал плечами Феликс.
То ли солнечный луч, преломясь в распахнутой створке окна, вспыхнул в толстом стекле очков Гронского, то ли на самом деле, как показалось Феликсу, в глазах у него блеснули бесовские огоньки.
— Но позвольте, — сокрушенно развел он руками, — в известных пределах… Это в каких — известных? Кому — известных?.. — Он окинул взглядом сидящих в номере, как бы заранее убежденный в их поддержке. — Положим, один человек у меня засыпает на десятой секунде, второй — на двадцатой, а третий… — Он улыбнулся. — О, для третьего мне требуется целых тридцать секунд!.. Это и есть известный предел?..
Он потрогал яблоки, горкой сложенные на тарелке, — одно, другое, и выбрал — небольшое, но самое спелое.
— Брависсимо! — в наступившей тишине хрипло произнес Спиридонов. Он гоготнул, никем, впрочем, не поддержанный.
— Это страшно!.. — поежилась Айгуль.