Занятный мальчик, решил Феликс. Было приятно смотреть на его серьезное, в нежном пушке, лицо.
— Все-таки странно, — прищурился Жаик и переложил портфель с одного колена на другое. — Ведь если такое наказание… Нужны доказательства, улики…
— Значит, нашлись улики! — загремел Спиридонов. — Датский суд!..
Карцев кивнул, давая понять, что датский суд — не шутка.
— Подумаешь, — сказал Феликс, его отчего-то все больше злил Карцев. — «Весь мир — тюрьма, и Дания — подлейшая…»
Все рассмеялись.
— Ну-ну, — сказал Карцев, — со времен Гамлета и там кое-что изменилось…
— А кстати, — повернулась к Беку Айгуль, — если пожизненно, то почему только пятнадцать?..
— Только?.. — Спиридонов присвистнул.
— Его амнистировали, — пояснил Бек, поправляя очки.
— Кого амнистировали? — спросил Спиридонов.
— Нильсена, — сказал Бек. — Бьерна Шоу Нильсена.
— А тот, который в самом деле убил? — спросил Жаик. — Хар… Хар…
— Пауль Хардруп, — сказал Бек. — Он тоже отсидел пятнадцать лет, правда, не в тюрьме, а в психиатрической лечебнице. И когда его выпустили, он заявил, что историю с гипнозом он выдумал.
— Как выдумал?.. — возмутилась Рита. — Чего же вы нам дурите головы?..
— И правда, Бек, — сказал Карцев, — что за чепуха? Если Нильсен не виновен, то ваша история с внушением…
— Ничего не доказывает, — слегка оживился Бек. — А вы подумайте.
— Ничегошеньки не понимаю!.. — всплеснула Рита руками.
— Да нет, — сказал Жаик, помолчав, — он в сущности прав. Если присяжные такое решение вынесли… Они в частном случае могли ошибиться, но в запасе у них обязательно имелись прецеденты. Там, на Западе, всегда ссылаются на прецеденты…
— Совершенно верно, — подтвердил Карцев.
— Так что для того, чтобы засадить этого бедолагу Нильса…
— Нильсена, — поправил Бек. — Бьерна Шоу Нильсена…
— И Хар… Хар…
— Хардрупа, Пауля Хардрупа…
— Чтобы их засадить, — сказал Жаик, — нужны были соответствующие прецеденты…
Прецеденты?.. Ох уж этот, законник Жаик!.. — Но Феликс не стал спорить. Проблемы внушения, гипноза, передачи мыслей на расстоянии когда-то увлекали его, однако давно уже перестали интересовать. И у истории, рассказанной Беком, были на памяти Феликса свои, так сказать, «прецеденты». Телепатическая связь с «Наутилусом», мысленная передача информации американскими астронавтами, эксперименты, о которых с энтузиазмом писали в разное время, — все так или иначе оказывалось блефом.
Карцев позвякивал ножом о стакан, водворяя тишину.
— Как бы то ни было, — сказал Гронский, обмахиваясь платком, — судя по опыту, которым я располагаю, внушить можно абсолютно всё и всем!.. Если, разумеется, речь идет о вполне нормальных, здоровых людях.
Последние слова он обронил как бы невзначай.
Ну вот, — усмехнулся Феликс, — это уже становится интересным.
— Нормальных и здоровых… — повторил он: — Это в каком смысле? — И отхлебнул из своего стакана.
— А в любом, — сказал Карцев, опередив Гронского.
— Не думаю, — Феликс стиснул в руке стакан. — Не думаю… — Ему вспомнился их утренний спор.
— И я, — сказала Айгуль. Она пододвинулась к Феликсу вместе со стулом. — А декабристы, например?.. Они что же, выходит… Или Сераковский?..
— Между прочим, — сказал Карцев, — они ведь довольно быстро скисли, ваши декабристы… Не все, конечно, я не обо всех говорю. Но что греха таить… Мне приходилось читывать не популярные брошюрки, а материалы следствия. Очень любопытное чтение, уверяю вас. Вы читали?
— Нет, — сказала Айгуль, — только все равно…
— А вы почитайте. Они издаются, том за томом. Хотя, конечно, здесь откуда же… Ну, выписать можно по МБА — почитайте… Про Трубецкого, который в ногах у царя ползал и твердил: «Ля ви, сир!.. Ля ви!..» Или про Иосифа Поджио?.. Их два брата было, младшего Иосифом звали, а старшего — не припомню…
— Александром, — подсказал Бек.
— Верно, Бек, Александром… Так вот, в материалах этих сохранились — и письма, и записки, и допросные листы, все честь по чести, и все про то, как этот младший, который Иосиф, топил старшего, любимого своего братца, и без особой надобности топил, так — со страху… Брат — брата…
— Что же, — сказал Феликс, — читывать и мы кое-что читывали… Про Лунина, который ни у кого в ногах не валялся и ни единого имени не выдал. Про Якушкина. Про Ивана Пущина, про братьев Борисовых… Братьев, между прочим, тоже братьев… — Спокойней, сказал он себе, спокойней… И хватит пить. — Он поискал глазами, куда бы поставить стакан, и поставил на пол, между ног.