— Иосиф Поджио, — сказал Бек, — семь лет провел в Шлиссельбургской крепости, а потом жил многие годы в сибирской ссылке. Все это время он тоже вел себя достойно…
— Видите! — сказала Айгуль. — А Сераковский?.. — Она даже привстала от возбуждения, но потом опять села.
— Это кто — Сераковский? — спросил Гронский подозрительно. — Поляк?
— Поляк. Но главное в нем то, что он был русским революционером-демократом… — выпалила Айгуль. — Он, когда жил в Петербурге, был из самых близких сподвижников Чернышевского, Добролюбова, Некрасова, печатался в «Современнике», а в 1863 году возглавил восстание литовских крестьян. И за это его казнили на эшафоте, в Вильне… — Она растерянно взглянула на Феликса и запнулась, явно не зная, надо ли продолжать.
— Это вы о нем рассказывали в музее? — спросил Карцев. — А не открыть ли нам эту коробочку? — Он вытянул из сетки затерявшуюся там, в дебрях привядших стрел молодого лука, коробку марокканских сардин.
— У вас необыкновенная память, — съязвила Айгуль.
— Да не жалуюсь, — улыбнулся Карцев. — Значит, о нем?.. А где консервный нож?
— И что же? — сказал Гронский. — Что ему было надо в этой Литве? Вашему Сераковскому?..
— Видите ли, — проговорил Феликс мягко, со снисходительно-разъясняющей интонацией, — видите ли, восстание 1863 года было, как сказали бы теперь, вполне интернациональным по составу. Поляки, русские, литовцы, украинцы, венгры… Даже итальянцы там были, их Гарибальди прислал. Да и сам Зигмунт отлично понимал, что только в союзе с русским народом, только в совместной революционной борьбе возможна победа над царизмом. Это все они тогда понимали — и Герцен, и Чернышевский, и «Земля и воля»…
— Так-так… — Гронский, слушая Феликса, не сводил глаз с Айгуль. — И вы говорите, его казнили?
— Его повесили, — сказала Айгуль. — Приговорили к расстрелу, но Муравьев заменил расстрел повешением… — Под пристальным, с затаенной насмешкой, взглядом Гронского ей было явно не по себе.
— Он был урод или калека? — спросил Гронский.
— Ну, что вы! — с укором, который могло извинить только неведение, произнесла она.
— Его не любили женщины?
— Ну, что-о-о вы! — тем же тоном проговорила Айгуль и снова оглянулась на Феликса. — Это Зигмунта Сераковского!..
— А что, — сказал Карцев, — Лермонтова не любили, хоть он и Лермонтов.
— У Сераковского жена была такая красавица, — с пылом возразила Айгуль. — Вы бы на нее посмотрели…
— А дети? — осведомился Гронский.
Ну и скотина, подумал Феликс.
— У них вот-вот должен был родиться ребенок…
Ничего не подозревая, она шла прямиком в капкан.
— Значит, и с этим у него было все в порядке… Тогда ему, может быть, не везло в карьере? Он ведь был честолюбив, наверное, и когда год за годом его обходили, когда он всю свою жизнь просидел чиновником для мелких поручений…
— Чепуха какая! — вспыхнула Айгуль.. — Чиновником?.. Для мелких поручений?..
— Он был офицер Генерального штаба, — пояснил Жаик. — И по личному заданию военного министра Милютина готовил проект отмены телесных наказаний в армии. Его собирались вот-вот произвести в полковники…
— Он ездил за границу, на Международный статистический конгресс… Был знаком с Гарибальди, Мадзини… Я не говорю уже о Герцене, Огареве… — В голосе Айгуль слышалась откровенная досада. — Вы заходите к нам в музей…
— Прекрасно! — сказал Гронский. — Значит, и с этой стороны все у него было прекрасно? Даже за границу, говорите, ездил?..
В глазах его появилось давешнее жестокое выражение, он играл Айгуль, как кот мышью.
— Он был в Англии, на конгрессе, — сказала Айгуль, — потом во Франции, в Италии, в Марокко… — Взгляд ее упал на коробку, старательно открываемую Карцевым.
— Тогда — чего же ему не хватало? — сказал Гронский. Бесовский огонек метнулся в его глазах летучей искрой.
Нет, — подумал Феликс, — не на кота… На рыбака он похож, рыбака, который с острогой следит за подплывшей к берегу рыбиной — и вот-вот метнет острием в беззащитный бок… Уже метнул!..
— Чего не хватало?.. — удивилась Айгуль. — В каком это смысле?
— Да в самом прямом. Чего?.. Что привело его к эшафоту?..
— Ну, как это… Тут много причин…
— Одна, — сказал Гронский. — Одна-единственная.
Он с торжеством огляделся.
Все следили за ним, ожидая ответа. И Феликс тоже, хотя был уверен, что знает ответ наперед. Если угадал… — подумалось ему, — то… все хорошо… — Он не успел сформулировать — что именно.