— Да?.. — Феликс почувствовал, как у него напряглись, затвердели скулы. — Пожалуй, нам пора…
Пока они втроем шли по проходу, среди еще пустоватого зала, Бек продолжал говорить своим негромким, несколько монотонным голосом:
— Мне нравится, как вы пишете… Особенно как раньше писали…
— У вас какие места? — спросил Феликс, заглянув в свой билет.
— Мы сядем с вами, — сказал Бек. — Если вы не возражаете… — добавил он тут же, словно что-то почувствовав.
— Ну что вы, — сказал Феликс. — «О черт!..» — Он стиснул зубы. Он уже забыл, когда к нему вот так подходили, заговаривали о его книгах… Уже забыл.
Он постарался вернуться к мыслям, с которыми шел сюда, ему это удалось, по крайней мере настолько, чтобы вежливо и впопад кивать всему, что говорил Бек, а потом и Вера, вдруг нарушившая свое зачарованное молчанье:
— А у вас нет с собой какой-нибудь вашей книги? Мне тоже хотелось бы почитать…
Она, очевидно, полагала, что писатели вместе с электробритвой кладут в чемодан свои книги, что они так их любят («огонь собственной души… трепет сердца…»), что не в силах с ними расстаться ни на день.
К счастью — вот уж действительно «к счастью» — появился Карцев, ему помахали, он подошел и сел рядом.
Они заговорили о чем-то своем: о строящемся объекте, в полутораста километрах, куда нужно было почему-то лететь вертолетом, а вертолет по какой-то причине пока не присылали, — о чем-то совершенно постороннем и непонятном для Феликса, и он смотрел на зал, уже заполненный, шумный, нетерпеливый — в одном углу выбивали каблуками дробь, в другом — аплодисментами призывали распахнуть занавес. Но и зал, и сцена, и все вокруг, по чему скользил его взгляд, разыскивая Айгуль, — все было как бы по ту сторону стеклянной пластины, на которой прозрачными, просвечивающими красками нарисован был Вильнюс, Вильна — костелы, огромная рыночная площадь в Лукишках, и все это в нежно-кровавых бликах утренней зари, и два голоса, молодых и звучных, но приглушенных слегка то ли усталостью, то ли волнением, беседующих — возможно, о галицийских событиях, о резне, учиненной в тамошних селах, — ползли слухи, будто на радость австриякам вырезаны там сотни польских семей, и были случаи, когда мужики обычной ручной пилой, словно бревно, надвое распиливали своего пана… Спор, возникший раньше, приутих, но лохматые крестьянские головы над возами заставили его разгореться сызнова. И Зигмунт, несмотря на свой петербургский лоск, почувствовал себя мальчишкой, сказав… Ну, допустим:
— А что, пан Франтишек, стали бы вы поднимать на революцию этих лайдаков, зная, что возможна и у вас в Вильне новая Галиция?..
Да, именно так… И тогда:
— Нет, не стал бы, — отвечал, улыбаясь, Далевский. — Прежде всего оттого, что восставший или смирившийся раб — все раб. Восстать должен человек свободный, совлекший с себя ветхого Адама. Сейчас время подготовки, не действия. — После бессонной ночи он был бледен, но мягкие, женственно-застенчивые глаза Франтишека смотрели на Зигмунта с кротким упорством.
Стеклышко, покрытое прозрачными красками, еще было перед ним, и голоса… Он знал, миг этот уже не повторится, и все, что приходит в такие мгновения, — приходит лишь раз. И все это впоследствии может оказаться полной чепухой, может никогда не пригодиться, а может и остаться — до последнего звука, запятой, но все, что упущено в такой миг — упущено, пропало навсегда.
Тонкий карандашик, огрызок, умещающийся в блокноте, между клеенкой переплета и корешком скрепленных в тетрадку листков, бежал по страничке, уже исписанной, как и весь блокнот, бежал между строк, вторым, добавочным рядом вытягивая в строки обрывки слов, каракули, значки, напоминающие шифр.
Он говорил негромко, в нем не было нервной, темпераментной силы. Но Зигмунт знал: точно так же, как и сейчас, в споре с ним Франтишек отдавал себе отчет в произносимых словах, он понимал и другое: в случае раскрытия тайного общества, созданного им и братом Александром, обоим грозит каторга, рудники. Франтишек сознавал это — но жил этим так же непринужденно и естественно, как дышал.
— Слишком долговременное ожидание, пан Франтишек. Да и назовите мне совершенного человека, истребившего в себе Адама?.. — Он спорил весело, от ночного бодрствования в голове было светло и пусто, мысли рождались с легкостью и каждая, возникнув, издавала как бы стеклянный звон. — Все зависит от пастуха, вспомните Наполеона… Если в Галиции не нашлось пастуха — революция утонула в бунте. И напротив, воспитанные на Руссо и энциклопедии предводители французов повели толпу на Бастилию и сокрушили ее. Не так ли?.. Чем наши хуже французов?..