— А что, — сказал Карцев, — работает он чисто…
— Очень чисто, — согласился Феликс.
— Между прочим, старику надо бы устроить паблисити… Вы не находите?..
— Пожалуй, — кивнул Феликс.
— Написать несколько строк в газете… Да не в местной, конечно, а…
— Что ж, — сказал Феликс, — тут есть как раз один корреспондент… Хотя у него, кажется, свои заботы…
— Да нет, — сказал Карцев, — корреспондент будет писать о чабанах, овцематках, настриге шерсти…
— Святое дело.
— А вы не смейтесь, — сказала Айгуль. — Вы ведь о чабанах не напишете…
— Где там!..
— Вот то-то, — сказала она. — О фокусниках писать легче… — Она сидела, сложив руки на коленях и глядя перед собой, на сцену. Голос ее, густой и низкий, подрагивал от эаглушаемой через силу ярости.
Еще минуту — и она заплачет, подумал Феликс. Что с ней?
— Это не фокусы, — наставительно сказал Бек. — Это идеомоторика… Я уже объяснял.
— Правда?..
— И потом, — продолжал Бек, — главное только начинается.
Улучив момент, Феликс накрыл своей рукой лежавшую на подлокотнике руку Айгуль и наклонился к ее уху:
— Цихо вшендзе, глухо вшендзе…
Эти слова для обоих давно уже были чем-то вроде пароля.
— Цо то бендзе, цо то бендзе, — отозвалась она, как бы делая усилие над собой. Рука ее было отмякла, но сейчас же вновь напряглась.
Главное и в самом деле только начиналось… началось во втором отделении.
О том, что это главное, или даже так — главное — в каком-то особенном смысле, скрытом для всех, Феликс подумал в тот момент, когда поймал прямо, казалось, на него устремленный взгляд Гронского, не спеша, цепко скользивший по рядам и задержавшийся, словно зацепившийся на их ряду, а точнее — на нем самом, а может быть, — и не на нем, а на Карцеве или Айгуль, но Феликсу представилось, что именно на нем. Взгляд был пристален и пуст. Единственное, что в нем читалось, это — вызов.
Возвышаясь на краю сцены, Гронский чуть-чуть покачивался — взад-вперед, взад-вперед, повторяя в третий или четвертый раз: «Быстрее, быстрее, прошу желающих…»
За спиной у него, на сцене, по углам были наискосок, в два ряда расставлены стулья. Между ними, в оставленном посреди промежутке, стояла Рита, улыбаясь заученно-фарфоровой, хотя и несколько напряженной улыбкой. В зале перешептывались, никто не решался выйти первым.
Айгуль, не поворачивая к Беку головы, бросила несколько слов, тон их был резок и насмешлив. Бек улыбнулся и пожал плечами. Феликс понял, о чем шла речь, и хотя слова, произнесенные по-казахски, были обращены явно не к нему, принял их отчасти и на свой счет. «Ну, нет», — подумал он, оглядываясь вокруг на затаившиеся в ожидании лица, в основном молодые. В самом деле, было бы глупо ему выходить на сцену, он не двинулся, но какая-то оскомина от слов, брошенных через плечо, у него осталась.
Зато Айгуль поднялась, одернула слегка примятое сзади платье и стала протискиваться к проходу, по пути что-то вспомнила, обернулась и кинула — не по-женски метко — в руки Феликсу свою сумочку, небольшую, изящную, такой непривычной формы, что Феликс неожиданно вспомнил о Кракове и пане Зигмунте, от которого могли исходить подобные презенты…
Айгуль шла к сцене, сопровождаемая оживленным, шелестящим по залу шепотом. Лица ее Феликсу не было видно, но в отброшенной назад голове, во всей ее напрягшейся, устремленной вперед фигурке сквозило упрямство и готовность ответить на вызов.
Гронский улыбнулся, вскинул руки, протянул их по направлению к приближающейся Айгуль и демонстративно похлопал о ладошку ладошкой.