Если дать им дальнейший ход и не усомниться… Не в цифре, а для начала — в том, кто выкручивал их у себя на трескучем арифмометре… А потом уже — как бы заодно — и в самих цифрах… Видно, дело заварилось круто (Комиссия народного контроля, о которой упомянуто в заметке, и не только, возможно, она) — и вот уже в районной газете возникает статейка, или даже фельетон, где прорисовывается истинный — да, да, вот именно — истинный! — облик нашего правдолюбца, нашего борца за справедливость, а на самом деле — мелкого вот именно — мелкого! — склочника, кляузника и интригана… А на самом деле — морально разложившейся личности… (Ну, попивал, может быть, наш бравый статистик, от своей цифирной скуки, — допустим, попивал! Вот и фельетон!) А дальше — пошло-поехало, проработки, обсуждения, ревизии… И вот в этот-то момент раздается стон… Раздается рык… Раздается вопль о помощи — в редакцию «большой», в редакцию — с точки зрения автора — всесильной газеты! — приходит письмо…
— Семечки! — говорил Сергей. — Все это — семечки!..
Для него — как хорошо понимал его Феликс! — с этих «семечек» все только начиналось… И пока он метался по номеру — что-то тигриное, что-то, ей-богу же, от пятнистого леопарда проступало в его напрягшейся, напружиненной фигуре, в пригнувшейся шее, в хищном блеске глаз и раздуваемых ноздрях (Будь у него хвост, подумал Феликс, он бы сейчас колотил хвостом! Ах, как бы он колотил хвостом…) — пока он метался по номеру, Феликс отчетливо представлял себе тогдашний, первый его приезд, командировку по письму, и поддельное, тягостное спокойствие, с которым он разговаривал — то в одном, то в другом кабинете, и кивал, и прикидывался объективным, все-сочувствующим, и лишь иногда выкладывал, как бы недоумевая и прося помочь сопоставить, некий факт, число или цифру, и более всего раздражал всех этим своим спокойствием, сдержанностью.
И потом — как бы разбухший, не умещающийся в кармане блокнот, от которого жжет бедро. И редакция — стол в еще тихой, пустой редакции, (Ему представился почему-то его стол в их редакции, на краю стройки, — бронзированная пепельница, полная окурков, синий термос…) И ярость, которая мешает сосредоточиться, нащупать стержень. И зам, всезнающий многомудрый зам… (он услышал тонкий, язвительный голос Крылова: «Ты что мне принес — роман?.. Ты мне принеси двести строк, но чтобы в них была проблема! Понимаешь — проблема! (Его любимое словечко.) А лирику, эти вот художества — какой у него палец, у твоего инспектора, кривой или прямой — оставь при себе!.. Сколько у них голов по району?.. А по совхозу?.. А мяса сдано?.. А записано?.. А фактически?.. Где все это?.. В блокноте?.. Так что же ты думаешь, о чем ты пишешь, Лев Толстой!..»)
И вот — результат, подумал он, пробегая глазами еще одну вырезку, которую Сергей положил ему на колени поверх первой, то есть письма Темирова в газету. Это была сухая, коротенькая статейка на двести строк. Ну, на двести пятьдесят…
Но ее оказалось достаточно, чтобы здесь заварилась кутерьма… И все попутные соображения полетели в тартарары… И король, то есть тот же товарищ Баймурзин, предстал голым, а его покровители протерли глаза, очнулись и отреклись. И вся их вина, как выяснилось, была в излишней доверчивости, в том, что они позволили себя одурачить, провести за нос, — эти заслуженные, уважаемые товарищи… И поэтому Баймурзин должен быть примерно наказан, чтобы и другим неповадно было… А утратившим бдительность руководителям — дать по выговору, поставить на вид…