Ноги не повиновались Э, но нужно было идти, и он неотступно следовал за своим спутником, почти касаясь грудью его спины.
Э задумался, уставившись в одну точку. Женщина знала, что брат чего-то не договаривает, и взволнованно спросила:
– А что он еще говорил? Видел он, как их убивали?
От бесконечных дум она вконец измучилась. Винтовки… Блестящие черные трубки. Солдаты и полицейские носят их за плечами… Неужели с помощью этих трубок навсегда покончили с дочерью и зятем?… Она не верила, не могла себе этого представить. Перед пей вставали образы любимых детей. Куда их ранило? Кровь… Неужели ее больше нет в их телах? Неужели остановилось дыхание? Все это было туманно, как сон. Временами ей казалось, будто дочь и зять живы. Наступит день, когда у порога прозвучат их голоса, такие особенные, не похожие ни на чьи другие; откроется дверь, и рука об руку войдут два самых дорогих для нее существа. Но и эти ощущения были неясными, призрачными.
– Нет, этого он не видел, – торопливо проговорил брат. – Он только сказал, что перед расстрелом мужчина был взволнован, но держался с достоинством. Одежду свою он раздал; лично ему достались заграничные брюки, я видел их на нем.
– Светло-серые? Их сшили в августе прошлого года, – сказала женщина, шурясь на лампу.
– Я не разглядел, в поле фонарей нет. Там сыро, грязно, я шел с трудом и боялся оступиться. К счастью, на мне были кожаные ботинки, иначе промочил бы ноги. Наконец он сказал, что мы пришли. Перед нами темнело несколько деревьев, под деревьями я заметил что-то мертвенно белое – это оказались гробы.
Э опустил голову, его низкий лоб поблескивал в лучах лампы. Он не смел и не мог говорить о том чувстве, которое овладело им, когда спутник кивнул ему на гробы и сказал: «Номер семнадцать и восемнадцать. Опознавай!» Тела уже стали разлагаться; они были страшно изуродованы: грудь разорвана, ноги перебиты, брови сведены, зубы оскалены. Тот человек закрыл гробы, но Э казалось, что мертвецы сейчас встанут и бросятся на него.
От страха Э не мог двинуться с места. Сопровождавший его человек зажег одну за другой несколько спичек и вернул Э к действительности: «Видишь номера семнадцать и восемнадцать?» Э машинально глядел на гробы. В слабом пламени спички они, казалось, извиваются, как змеи. Тушью арабскими цифрами на одном гробу было написано «семнадцать», на другом – «восемнадцать». «Я пришел проститься с тобой, племянница». Он помолился про себя, взглянул на покойную, но не осмелился подойти и бросился бежать. «Этого я сестре не скажу», – решил он и продолжал:
– Он сказал, что на каждом гробу написан номер. И номера их гробов – семнадцать и восемнадцать – он хорошо помнит. Мы подошли ближе, и я увидел кое-как намалеванные цифры.
– Семнадцать и восемнадцать! – вне себя закричала старая женщина, на лице ее было безутешное горе, глаза затуманены слезами. Она как бы снова пережила тот ужасный вечер, когда ей сообщили страшную весть. Ошеломленная, убитая горем, едва не теряя сознание, она ощутила в сердце какую-то странную пустоту, и тело ее словно поплыло, потеряв точку опоры. Теперь она поняла, что уже не услышит, как они открывают дверь, не увидит, как войдут оба, живые, горячо любимые. Этого не будет никогда. Их больше нет. Остались только номера семнадцать и восемнадцать – сухие цифры, неумолимое свидетельство их гибели. Пламя гнева бушевало в ее сердце; сквозь пелену слез в глазах сверкала ненависть: «Будьте прокляты, убийцы!»