- Водки, - выплюнул он, обращаясь к девушке за тёмно-зелёной стойкой орехового дерева.
- Рисовой? - та подняла брови.
- Х**совой! - сержант ухмыльнулся своему остроумию. - Обычной, русской.
Девушка, смущённо насупившись, достала бутылку и плеснула в низкую, широкую стопку. Я посмотрела в окно - там всё так же мельтешило, это вызвало головокружение. Возвратив взгляд обратно, на мента, я застала процесс исчезновения водки. Мажоры тоже наблюдали с немым, но кричащим ужасом в глазах, сержанту явно было плевать. Он почти изящно понюхал дольку лимона, бухнул о стойку купюрой, и резко вышел вон.
Вернулась прошлая скука - я отхлебнула кофе по-венски. Было ещё рано для "живой музыки" - странной смеси плохого джаза и дешёвой электронщины, во всяком случае, в прошлый раз, когда я была в этом месте, звук был именно такой. Помнится, я интервьюировала какого-то модного designer, чьё имя, а скорее - ник, вылетело из моей головы, как только я села за расшифровку. В памяти лишь раз за разом всплывало пятнисто-болотное полотно, обтягивающие его тощую грудь, и крючкообразные руки. «Это клёво!» - говорил он. Или - «Класс!» К концу беседы я, извинившись, сбежала в туалет и долго боролась с тошнотой над круговертью унитаза, совершающей логичный, наверное, в этом полушарии почасовой оборот.
Дзынь! - пропела японская лабуда над дверью. Это молодой человек, сразу стало ясно - объект. Он был как-то смущён и сутул, зыркал по сторонам. Наверное, тоже почувствовал эту атмосферу, которая так нравилась дизайнеру с его «класс». Пальто, длинное, почти до пола, висело на нём как на неправильно подобранном манекене-коротышке. И дело не в росте объекта, он не низкий, а в длине безразмерного одеяния. Словно тщательно закошено под какую-нибудь шинель времён первой мировой. Сутулый молодой человек неуверенно, оставляя грязно-слякотные разводы под тяжёлыми ботинками, двинулся в мою сторону.
- Вы же Сорокина? - спросил он, отводя взгляд.
- Да, здравствуйте. Максим? Садитесь, пожалуйста. А вы, я вижу, не торопились.
- Простите, - сказал он, усаживаясь. После, наклонившись в мою сторону, - Думал, слежка.
- А-а-а, - многозначительно протянула я.
- Хотите кофе?
- Да, наверное, - опустив руку в сумку, висящую на моём стуле странного дизайна, я достала диктофон.
- Плёночный? - удивился молодой человек.
- Да. Старый, зато надёжный, - усмехнулась я, а после, наклонившись вперёд, заговорщицким шёпотом добавила: «говорят, электронные все прослушиваются».
- А-а-а...
- Чего изволите? - спросила выползшая из-за стойки девушка, явно всё ещё не отошедшая от пережитого шока.
- Венский, - сказала я.
- Эспрессо, - как-то неуверенно выдавил Максим.
- Что? - девушка подняла бровь, Эспрессо Эспрессо.
- Да. А что - нет?
- Ну, есть, - на лице официантки совершенно отчётливо проступили восемь классов образования и клинское детство, но всё это тут же скрылось обратно под маску.
Мне вдруг стало нестерпимо скучно от этой проступившей обыденности, словно под разноцветным шатром кочующего цирка оказался грязный и едко пахнущий балаган уродцев. Я прикрыла глаза, отстранилась от неестественности окружающего, и перенеслась чуть вперёд, недалеко, на пять минут. Это просто, словно промотать плёнку магнитофона или диктофона. Зажмуриться, и повторять про себя «Всё пройдёт, всё пройдёт...» Идиотизм, детство в абсолюте. Но работает.
Подняла веки. Кофейная пенка осела на дно чашки, а Максим рассказывал мне что-то. Я не сразу смогла раскодировать звук его голоса, и сначала он напоминал какую-то, то налетающую с ветром, то отлетающую, индейскую песню.
-... общество потребления, Даша, это ужасно, правда? Оно неестественно. Пускай, я не смогу изменить ничего конкретного... Кто я? - никто и ничто, - говорил Максим. Его эспрессо был нетронут, и лишь торчала, по старой русской традиции, из чашки блестящая ложечка.
- Кругом зомби. Ну, как в тех старых фильмах. Им нужен наш мозг. Но кто, кто стоит за ними?
- А как вы полагаете? - отстранённо спросила я.
- Я не знаю. Но я полагаю бороться с этим. Тяжело, когда не знаешь точно - с чем. Есть только некая система. Понимаете?
- Да, конечно. И всё же - как?
Максим побледнел сильнее, от чего стал похож на фарфорового Пьеро в каком-нибудь салоне антиквариата. Отогнул длинными пальцами полу пальто, которое так и не снял, там перемигивались несколько красных малюток-лампочек. Замешательство длилось секунду, и он явно ощутил это, со странной для столь нескладного человека ловкостью поймав мою напрягшуюся руку на краю стола.